Фонд содействия защите здоровья
и социальной справедливости
имени Андрея Рылькова
English

Права женщин, употребляющих наркотики: история Юлии из Калининграда

Автор: Ирина Теплинская

02 – 05 февраля 2015 года в Москве была проведена Консультация организаций гражданского общества РФ, основной целью которой было формирование рамок и сущности теневого доклада российских НКО «Дискриминация криминализованных групп женщин» в Комитет ООН по ликвидации всех форм дискриминации против женщин (CEDAW). Мероприятие было организовано при финансовой поддержке Института  «Открытое Общество» (OSI), а также при технической и экспертной поддержке Международной правозащитной организации по женскому активизму (IWRAW). В подготовленных в ходе встречи теневом докладе и запросе на расследование в CEDAW мы сделали акцент  на недопустимости дискриминации женщин, относящихся  к наиболее уязвимым и криминализованным группам, а именно:

 1 — женщины, употребляющие наркотики;

2 — женщины, оказывающие коммерческие сексуальные услуги

3 — лесбиянки, бисексуалки, транссексуалки.

В подготовке документов приняли участие около тридцати сотрудников и правозащитников из известных и авторитетных российских НКО, имеющих большой опыт оказания медико-социальных, правовых и юридических услуг для женщин из вышеперечисленных уязвимых групп. Большинство участников встречи были давно знакомы друг с другом, т.к. российских НКО, занимающихся проблемами женщин из уязвимых групп, можно по пальцам пересчитать. Из Калининграда в мероприятии участвовали три женщины — я, Ирина Теплинская, представляющая Фонд имени Андрея Рылькова, Лариса Соловьёва, представляющая КРДМОО «ЮЛА», и Юля Рымаренко. Мы с Ларисой уже больше шести лет занимаемся медико-социальным сопровождением и защитой прав наркозависимых, поэтому нынешняя консультация была для нас одним из рабочих моментов.  Юля же, напротив, не имеет опыта работы в данной тематике и первый раз участвовала в подобном мероприятии: до этого она и представления не имела, что проблемы наркозависимых женщин небезразличны и волнуют ещё кого-то, кроме нас самих, живущих с этими проблемами. На мероприятие Юля приехала с нами не случайно: её история – это одна из тысяч трагедий наркозависимых женщин, имеющих детей.  Юля  согласилась поделиться своей историей.

julia 1Родилась Юля в 1972-м году в Калининграде, в семье военного – такие семьи у нас принято называть благополучными. Хотя благополучно всё, на мой взгляд, только с материальной и моральной стороны: на самом деле быть дочерью военного – это очень сложно, по себе знаю. Это ежедневная муштра и дисциплина, как в армии, отчётность во всём, обязательное соответствие ожиданиям родителей и, что самое ужасное, – никакой свободы, подавление личности и планирование твоей жизни  до мелочей. Наверное, именно потому в те далёкие 80-е детей из благополучных семей так тянуло на улицу, которая была для нас под строжайшим запретом. «Улица», наверное, для всех тогда начиналась одинаково: первая сигарета за гаражами, первый стакан вина на дискотеке в 12-13 лет, и свобода начинала пьянить запретами — чем дальше, тем больше! Юля окончила 8 классов и в 1987 году поступила в профессионально-техническое училище по специальности «станочница по деревообработке». Именно там она впервые попробовала наркотики (производные опийного мака) и очень быстро к ним пристрастилась. Училище закончить не удалось, т.к. её наркопотребление быстро всплыло наружу, и в 1989-м году Юля была поставлена на учёт в Калининградском областном наркологическом диспансере с диагнозом «опийная наркозависимость» как несовершеннолетняя.

Вот как сама Юля вспоминает о своём первом опыте лечения и его последствиях: «Мне посчастливилось: я попала к замечательному врачу (к сожалению, не помню ее ФИО), она лечила несовершеннолетних. Собирала группу, проводила интересные занятия, тесты. Я не пропускала ни одного посещения к этому врачу. И в 1990 году перед своим уходом из наркологического диспансера на пенсию она сняла меня с учета. У меня начался период ремиссии,  жизнь потихоньку налаживалась и обретала смысл: ведь мне только исполнилось 18 лет и казалось, что всё хорошее ещё впереди! Я наладила отношения в семье и с друзьями, познакомилась с молодым человеком, и мы стали жить гражданским браком. Я решила, что необходимо всё же получить какую-то профессию, и в 1991 подала документы на обучение по специальности «водитель трамвая». В 1992-м закончила обучение и стала работать по специальности, будучи уже беременной. Ушла в декрет, 8 ноября 1992 года родила сына. Но в семье начались проблемы: мой гражданский муж стал злоупотреблять спиртными напитками, часто не ночевал дома, не приносил зарплату. Я вынуждена была с ним расстаться и вернуться к родителям, когда сыну исполнилось 6 месяцев. Вследствие этого я пережила очень тяжёлый стресс, долго была в депрессии, а потом вернулась к употреблению наркотиков. После этого годы пролетали, как в тумане,  а дни были похожи, как близнецы: утро начиналось с ломок и скандала с родителями, затем поиски денег — воровство или мошенничество — и долгожданная  дорога в цыганский поселок…».

Последствия зависимости и влияние системы

В 1996-м году Юлю впервые задержали в цыганском поселке с двумя стаканами маковой соломки. Три дня она провела в камере предварительного заключения, а затем была отпущена под подписку о невыезде до суда как ранее не судимая и имеющая малолетнего ребёнка мать-одиночка. В связи с этими же смягчающими обстоятельствами её приговорили к одному году лишения свободы условно, а чуть позже судимость была снята в связи с амнистией. К тому времени цыгане поняли, что выгодней торговать не сухой маковой соломкой, а раствором, приготовленным из неё химическим путём. Поскольку обмена шприцев в городе не было, то в табор каждый приезжал со своим шприцем – кто-то с новым, а кто-то с использованным: цыганам было без разницы, каким шприцем выбирать дозу из общей ёмкости – лишь бы деньги платили! Так в 1996-м году Калининград стал первым городом в России, с которого началась эпидемия ВИЧ-инфекции в стране. В 1997 году у Юли обнаружили ВИЧ — инфекцию и гепатит С, в связи с чем  она была поставлена на учет в Калининградский областной Центр СПИДа и инфекционных заболеваний. На сегодняшний день Юля является инвалидом 3 группы по ВИЧ — инфекции и сопутствующим заболеваниям. Из-за всех этих событий и переживаний Юлин папа получил инфаркт миокарда, и в 1999-м году его не стало: его смерть Юля простить себе так и не смогла — живёт с чувством вины по сей день…

Дальше события развивались по привычному для России сценарию. Вот как вспоминает об этом сама Юля: «В год смерти папы моему сыну пришла пора идти в первый класс. Мы лишились единственного кормильца, а я не могла выполнять материнские обязанности: не находилась с сыном, не покупала продукты, одежду — все деньги уходили на наркотики. Ради того, чтобы иметь хоть какие-то средства к существованию и содержанию моего ребёнка, мама лишила меня материнских прав и взяла опеку над моим сыном. В 1999 г. я познакомилась со своим будущим мужем — моряком загранплавания. Он стал пытаться меня вылечить, покупал в аптеке кодеиносодержащие лекарства, и я их пила, чтобы снять абстинентный синдром: я старалась, как могла, терпела, потому что до конца боль не снималась. Прошла неделя, ломки прекратились, но всеми мыслями я была в цыганском поселке. Вскоре он ушел в рейс на 5 месяцев, а я тут же вернулась к старому образу жизни: опять наркотики, поиски денег. Через месяц после его ухода я поняла, что беременна. В 2000-м году он вернулся с рейса и, узнав о том, что я беременна, отвел меня в наркологический диспансер, — он очень хотел сохранить ребёнка. В диспансере  мне выписали направление на лечение в стационаре, и на следующий день я пришла туда с вещами. Меня завели в комнату и велели полностью раздеться — это делается для того, чтобы в стационар не проносили запрещённые вещества и предметы. Процедура сама по себе очень унизительная, а если учесть, что проводил досмотр молодой санитар, унизительно было вдвойне. Он посмотрел на мой живот и спросил, не беременна ли я. Получив утвердительный ответ, санитар сказал, что я могу одеваться и идти домой, т.к. беременных они не лечат. После этого я обратилась в Центр СПИД к гинекологу за консультацией, как мне сохранить ребёнка. Ответ гинеколога был однозначен – только прерывание беременности! Эффективной антиретровирусной терапии в то время не было, и о рождении здорового ребенка речи быть не могло, особенно с учётом моего ежедневного употребления наркотиков. Гинеколог выписала мне направление на прерывание беременности в многопрофильную больницу. Я пролежала там сутки, меня осматривали, брали анализы. На следующее утро зашла в палату медсестра и поставила мне капельницу, после которой у меня начались схватки. Я лежала в общей палате, где помимо меня было еще человек пять. После обеда меня пришел навестить муж: схватки усилились, не было сил терпеть, я кричала от боли, температура выше 39 градусов, отошли воды. Изредка заходила медсестра для того, чтобы сказать мне, что если я  буду так орать, то пойду рожать на улицу под куст. И так я валялась в луже собственных вод, с температурой под 40 и хотела только одного — умереть. К 23 часам начал появляться плод, муж побежал и сказал врачам, что я рожаю, на что получил ответ: «Родит – позовешь». Когда я родила, подкатили каталку и сказали мне «бери плод в руки». Пуповина была не перерезана, и я вынуждена была заползать на каталку с мертворожденным ребёнком в руках.  В операционной повторилось то же самое: с плодом в руках я должна была перелезть с каталки на кресло. Меня стали чистить вакуумом без анестезии. Объясняя такое отношение тем, что я – наркоманка, к тому же ещё ВИЧ-инфицированная и сама во всём виновата. До сих пор с таким стыдом и болью это вспоминается, что словами не передать…».

На следующий день Юля вернулась домой, боль после искусственного прерывания беременности снимала, естественно, наркотиками, т.к. квалифицированную медицинскую помощь ей, как маргиналу, не оказали. Через месяц она вновь легла в наркологический стационар, т.к. по-прежнему не оставляла надежды избавиться от наркозависимости. Но стоило только выписаться — и первое, что Юля сделала — это пошла и приняла дозу. Поскольку лечение в стационаре проводилось такими сильными психотропными препаратами как галоперидол и аминазин, которые накапливаются в организме за время детоксикации, у Юли от первой же дозы наступила передозировка. Слава Богу, что она  была со своими знакомыми, которые Юлю и откачали. А вообще для Калининграда это довольно распространённое явление – передозировка со смертельным исходом после прохождения стационарного детокса. Смертей не счесть, а доказать ничего невозможно!  В 2001-м году у Юли снова наступил период ремиссии: она стала заниматься сыном, помогала ему делать уроки, ходила на родительские собрания, наладила отношения с мамой, со своими подругами. В 2004-м в центре  СПИД появилась первая антиретровирусная монотерапия, и Юля попала в число первых её получателей. «Наверное, мы были как подопытные кролики, — вспоминает она. – Нам стали давать азидотимидин (зидовудин/ретровир/AZT), хотя уже в то время в Европе он был признан как высокотоксичный препарат, нежелательный для применения. Надо было принимать 3 раза в день: выпиваешь с утра и до обеда не можешь встать — очень сильное головокружение, тошнота. Только начинаешь чуть отходить — уже второй прием, и вечером то же самое: я не могла выйти из дома из-за этого ужасного состояния. Сразу дала знать о себе печень, поджелудочная железа, кишечник – я вся пожелтела».

В 2005 году Юле дали вторую группу инвалидности. Схему терапии поменяли: назначили вирамун (тоже очень токсичный для печени) и эпивир. Впоследствии ей ещё неоднократно меняли схемы. Она то желтела так, что шарахались люди в общественном транспорте,  то не могла выйти из дому из-за расстройства желудка, то впадала в неадекватное состояние из-за стокрина. В 2006-м году после почти шести лет ремиссии Юле вновь захотелось попробовать наркотики. И все началось заново, словно в омут затянуло на 2 года. В 2008 вновь обратилась за помощью в наркологический диспансер, легла в стационар. И опять же, в день выписки сразу приняла дозу героина. По словам  Юли, эффекта от лечения не было никакого: «Выписывают в полуобморочном от их лекарств состоянии, а в голове как будто бы сидит кто-то и произносит одну лишь фразу: «Найди дозу, надо уколоться», и опять в омут героиновый. Когда муж с рейса приходит, всеми силами стараюсь держаться, и так все время с рейса до рейса. Люблю его очень, вот и стараюсь».

julia 2Попытка вылечиться в российских реалиях

В 2010–м году Юля вновь забеременела, муж был очень рад — ни о каком аборте речи быть не могло, только рожать! За время беременности, с того момента как Юля о ней узнала, и до самого рождения сына, она не укололась ни разу. Просто ждала.  Она встала на учёт, проходила все обследования, ей завели обменную карту. Гинеколог сразу же предупредила её, что она может не выносить плод, т.к. печеночные показатели очень плохие, есть риск умереть от печеночной недостаточности. Но это её не остановило. Беременность протекала очень тяжело, желчные кислоты попадали в кожу, было такое ощущение, что постоянно через тебя пропускают очень слабый разряд тока – чесалось всё тело. Не спала ни одной ночи, но на сроке в 36 недель путем кесарева сечения Юля родила здорового мальчишку. И тут бы радоваться, но муж через 7 дней ушел в рейс, и началось все по новой. Год, два, три… Муж боролся с Юлиной зависимостью, как мог — уговорами, угрозами, встречался с другими женщинами назло ей, — ничего не помогало. Самое большее Юля выдерживала 10 дней, потом втихаря кололась, думая, что муж не заметит. Но он замечал, и всё начиналось заново. Как-то муж в очередной раз пришёл из рейса, а Юля опять в героиновом омуте. И тогда он принял другую тактику: разговаривал с ней нормально, без оскорблений, но стал жить своей жизнью — спал в другой комнате, по вечерам уходил куда-то. И только в этот момент Юля поняла, что её семья рушится, и  уже сама взмолилась, чтобы муж оплатил ей подшивку  импланта  налтрексона. Он не сразу согласился, думал несколько дней, но потом дал добро. Только вот поставил одно очень жёсткое условие, осознав, что ребёнок – это единственный рычаг давления на Юлю. Перед тем, как идти к наркологу, он потребовал, чтобы Юля на видеокамеру созналась, что она – наркоманка и добровольно отказывается от своих материнских прав в пользу мужа. Это видео он собирался использовать в том случае, если кодировка не поможет, для лишения Юли родительских прав на сына. Юля не сразу поведала мне этот эпизод своей жизни: признание далось ей очень тяжело, со слезами – я и сама содрогалась, слушая этот страшный рассказ. На следующий день после этой записи Юля с мужем пошли к наркологу Боеву, чтобы узнать, как её подшить на три месяца. Никаких проблем не возникло: Боев предложил Юле в четверг, пятницу и субботу прийти  к нему на капельницы, а в понедельник идти на подшивку. В субботу, после последней капельницы, он дал Юле листик с номером телефона без имен и учреждений — сказал просто позвонить в понедельник по этому номеру.

Дальше я передаю Юлин рассказ о произошедших событиях: «Звоним с мужем по данному номеру в понедельник — берет трубку женщина и говорит, что в курсе о нас, назначает встречу вечером у входа в многопрофильную больницу и добавляет, что с собой нужно иметь 25 тысяч рублей. Мы пришли, оказались не одни — еще парнишка стоял с родственниками. Подошла эта женщина, имя которой мы не знали, спросила, ее ли мы ждем, и повела нас в больницу. Зашли мы в отделение травматологии, там она взяла деньги, пошепталась с хирургом и ушла. Хирург меня первую пригласил в перевязочную, страшно не было – вся процедура заняла буквально 7-10 минут. И началась счастливая жизнь. Осознаешь, что наркотик не подействует, и абсолютное спокойствие, даже бежать и искать что-то никуда не тянет. И в семье всё наладилось сразу. Так бы и жили — не тужили, но время быстро пролетело, срок импланта подходил к концу. Я стала просить мужа, чтобы вшил еще раз, —  чувствую, что не смогу сама справиться с зависимостью. Позвонили по этому телефону, который нарколог давал: так, мол, и так, мы к вам уже обращались, как бы нам на полгода теперь подшиться. После того, как нам озвучили сумму в 47 тысяч рублей, энтузиазм пропал. Муж пошел к наркологу, стал приводить примеры, что если второй раз подшивают, то скидка, как минимум, 10 тысяч во всех клиниках, — мы тоже просто не сидели, а перелопатили весь интернет. Тогда он дал московский номер телефона, мы созвонились, и нам прислали имплант налтрексона на полгода, за 21 тысячу рублей. Пошла я к тому же хирургу, который меня первый раз вшивал. Он сказал, что цена вопроса – три тысячи рублей. Вечером он вшил мне имплант, т.к. делал все нелегально. Пока я дошла до дома, повязка съехала на коленку, и я увидела, что вшил он имплант в НОГУ, почти в пах! Я пришла в ужас, позвала мужа и показала ему этот кошмар — сплошной кровавый синяк. Муж спросил: «А что, тебе есть разница, куда вшивать? — Нет, — отвечаю, — главное, чтобы прижился. Но имплант не прижился: ровно 2 месяца в том месте, где стоял имплант, нога была бордового цвета: края шва разошлись, оттуда стала течь жидкость вместе с раскрошившимся имплантом. Вытекало все больше и больше (дней пять вытекал), и бешено билось сердце – какое-то животное чувство было, что скоро уколюсь! Пошло воспаление, на левом бедре образовалась флегмона. Из-за того, что я больше не могла терпеть боль, я вновь вынуждена была уколоться».

Поскольку имплант Юля подшивала нелегально (легально такие услуги наркозависимым в Калининграде почему-то не оказываются), она не знала, как поступить дальше: муж был в рейсе, на руках – маленький ребёнок, а в знании своих конституционных прав она была не очень подкована. Да и внутренняя стигма у нас настолько велика, что мы давно смирились с тем, что у ВИЧ-инфицированных наркозависимых женщин априори нет и не может быть никаких прав! Лучшее и самое правильное, что смогла предпринять Юля в этой ситуации, это позвонить Ларисе Соловьёвой, сотруднице КРДМОО «ЮЛА», занимающейся медико-социальным и правовым сопровождением наркозависимых. Лариса отреагировала оперативно и сразу вызвала Юле «скорую помощь». И на этом, самом  «подходящем» моменте, в игру вступила наша «непокобелимая» российская бюрократия. Дело в том, что Юля прописана у мамы в одном районе, а проживает с мужем и сыном в другом районе Калининграда – это ли не простор для полёта фантазии нашей первой из двух российских бед по Гоголю (и я говорю не о дорогах)?!? Итак, господа, занавес! К приезду «скорой» Юля собрала с собой пакет в надежде, что  её госпитализируют, но хирург прямо в приемном покое больницы сделал ей  укол новокаина, вырезал ножницами почерневшее место, где был шов, и отправил домой с направлением на перевязки в поликлинику по месту жительства. На следующий день уже в поликлинике по месту жительства очередной  хирург сказал Юле, что он ничем не может ей помочь, поскольку без операции не обойтись, и выписал направление в больницу по месту прописки. В больнице по месту прописки, которая находится на другом конце города, Юле сделали перевязку и сказали, что она каждый день должна приезжать  к ним на перевязку. И всё это при том, что у Юли на руках был трёхлетний ребёнок, муж находился в рейсе, сама она, помимо ломок, испытывала сильнейшие боли, и постоянно держалась высокая температура! Через несколько дней она сама пришла в приемный покой ближайшей больницы, т.к. не в силах была дальше ни  передвигаться, ни думать, ни жить. Там ей впервые оказали  медицинскую помощь без стигмы и дискриминации и сразу транспортировали в больницу по месту прописки, где ей, как в первый раз, под уколом новокаина в приемном покое сделали надрезы, чистили и давили. «Я словно в камере пыток побывала, — вспоминает сама Юля. — Когда я встала со стола (если это можно назвать операционным столом – он больше похож на тележку в морге), вся моя одежда была в крови до самой шеи. Потом уколы, перевязки без анестезии, столько боли перенесла, столько денег потрачено напрасно, и так обидно! Обидно за то, что никто за это не несёт ответственности, а я после неудачной подшивки вновь «подсела на систему» и мне страшно подумать, что будет, когда мой муж вернётся из рейса…».

Стоит отдельно отметить, что перед тем, как отправить Юлю в больницу по «скорой», Лариса Соловьёва и Юля нанесли визит хирургу, который так виртуозно и почти даром подшивал импланты. В первый их визит он посоветовал Юле обратиться в больницу по месту жительства и вырезать неудачно подшитый имплант, отказавшись при этом нести всякую ответственность за свои непрофессиональные действия, поскольку они были нелегальны и нигде не фиксировались. На следующий день юрист этой больницы пригрозил Ларисе и Юле обвинением в шантаже и вымогательстве. Благо, мы тоже не лыком шиты и «диалектику учили не по Гегелю» — оба визита были зафиксированы на видеокамеру. В настоящее время Юля под правовым сопровождением Ларисы Соловьёвой собирается в гражданском судопроизводстве добиваться внедрения в стандарты наркологической помощи РФ бесплатной подшивки налтрексона, т.к. для неё и многих других эта поцедура оказалась эффективной. В то, что удастся этот процесс выиграть и  улучшить стандарты оказания наркологической помощи в РФ, лично мне не верится. Потому что тогда придётся внедрять действительно комплексную, не на словах, а на деле, наркологию – начиная от квалифицированного детокса, не унижающего прав и достоинства человека, реабилитационных центров различной направленности и заканчивая бесплатными подшивками и опиоидной заместительной терапией. А это означает, что энное количество миллиардов от героинового трафика, снабжающего миллионы наркозависимых в России, должно будет осесть не в чьих-то карманах, а в государственном бюджете. А дураки наши всё-таки умнее дорог и подобного никогда не допустят. Поэтому Юля уже настроена после отказа ей в изменении стандартов наркологии подавать дальше, в ЕСПЧ, на отсутствие в России программ ОЗТ, которые, к слову сказать, обошлись бы России намного дешевле, чем бесплатная подшивка  налтрексона…

Эпилог

И коль уж я начала со встречи в Москве, то стоит, наверное, ею и закончить. Что дало это мероприятие Юле? Она познакомилась с людьми, которые не отвергают и не презирают таких, как она, я и миллионы нам подобных в России, а наоборот, пытаются защитить наши права, зачастую в ущерб себе. Конечно же, эти знакомства придали ей уверенности и сил бороться дальше, потому что терять уже по большому счёту нечего. Если в ближайшее время Юле не будет предоставлено лечение от наркозависимости, отвечающее мировым стандартам, её материальному положению и состоянию здоровья, то она потеряет самое дорогое, что есть у неё в жизни – сына и мужа. Она очень хочет жить без наркотиков и её судьба – лучшее тому доказательство! Вот только лекарство от нашего хронического заболевания, признанное во всём мире, в России почему-то считают происками Госдепа. И ничего больше на ум не приходит, кроме горького анекдота, когда сын – червячок спрашивает у отца:

— Папа, а почему кто-то живёт в яблочке, кто-то в персике, а мы – в дерьме?

— Потому — что есть, сынок, такое слово – «Родина»….




Category Categories: Ирина Теплинская, Личные свидетельства | Tag Tags: , , , , , , , | Comments


Пожертвовать на деятельность Фонда:

Сумма (руб.):
Ф.И.О.:
E-mail:
Тип платежа:
Назначение:


Вероника: думаю, мечтаю и молюсь……
Апрель 30th, 2013

С чего начать, честно признаюсь - не знаю. Много лет я употребляла наркотики, и очень хочется рассказать хотя бы о части той жизни..........

Украина, заместительная терапия и туберкулез. Часть 1.
Июль 31st, 2017

Увлекательное повествование от первого лица о том, как мы устраивали нашего друга Руслана из Тольятти на заместительную метадоновую терапию в Украине.

Ирина Теплинская: Я обратилась в ООН, чтобы заставить Россию ввести заместительную терапию для лечения наркоманов
Октябрь 22nd, 2010

Вашему вниманию предлагается история активистки, а также сотрудницы ФАР, Ириной Теплинской из Калининграда.







Материалы изданы и (или) распространены некоммерческой организацией, выполняющей функции иностранного агента.