Фонд содействия защите здоровья
и социальной справедливости
имени Андрея Рылькова
English

Ирина Теплинская: Я обратилась в ООН, чтобы заставить Россию ввести заместительную терапию для лечения наркоманов

teplinskaya

22 октября в газете «Московский Комсомолец» вышло интервью с Ирой журналистки Анастасии Кузиной, с которым вы можете ознакомиться здесь.

Наркотики я начала употреблять в 14 лет, а сейчас мне 44. Росла я в элитной семье: дедушка — командующий Балтийским Флотом, бабушка-директор гостиницы «Турист», родители на Камчатке бешенные деньги по тем временам зарабатывали. Я росла талантливая и одаренная: училась на «отлично», музыкальная школа, юношеская сборная России по л/атлетике, «Артек», «Орлёнок», дед готовил мне поступление в МГИМО. Мои друзья были старше меня, со сверстниками мне было неинтересно. Все они учились в вузах, в мореходках, у всех были крутые родители, и они кололись. Видя, что такие люди употребляют, я думала, что это престижно, это показатель моей принадлежности к золотой молодежи… В 81-ом году я впервые попробовала морфин в ампулах: он продавался в аптеке, по простым рецептам для раковых больных, рецепты подделать было не сложно — мне понравилось сразу. Чуть позже появился мак. На момент окончания школы я уже три года кололась, но школу умудрилась закончить на «отлично». Правда, в 10 классе мама стала подозревать, что я колюсь, закатала мне рукав и увидела, что вся рука исколота. Перед выпускными экзаменами она положила меня на два месяца в «психушку» для снятия «ломок», т.к. в 84-ом году наркологии у нас еще не было. «Ломки» мне сняли, но психику искромсали навсегда: в то время лечение, применяемое к наркозависимым, ничем не отличалось от лечения буйного помешательства, те же методики и препараты — циклодол, галоперидол, аминазин, ипнсулиновые шоки и сульфазин в пять точек с фиксацией к кровати. Содержали нас вместе с остальными больными, — эпилептиками, шизофрениками, параноиками, — на всю жизнь у меня остались неизгладимые впечатления об этом лечении. После выхода оттуда я поступила в институт на экономический факультет, но продолжала употреблять наркотики. В течение пяти лет родные неоднократно пытались лечить меня, хватаясь, как за соломинку, за все ноу-хау в «наркологии» 90-х. Но неизменно я возвращалась к наркотикам, меня тянуло, я уже тогда чувствовала себя без них некомфортно. Из всех детоксов тех времён мне более всего по душе пришлась в 87-ом году «морфиновая лестница»: пациенту назначалась доза морфина для снятия ломок из расчёта его дозняка на маке. С каждым днём дозу уменьшали на 1 ампулу, пока не сводили к нулю: абстиненция протекала безболезненно, но уколоться хотелось ещё больше, т.к. ты постоянно ощущал «недогон» в течение всего детокса. Правда, этот метод быстро запретили, признав неэффективным, но он был во всяком случае гуманным для тех, кто действительно хотел бросить употреблять – я почему-то не хотела, но в те года не задумывалась над причинами: мне нравилось состояние эйфории, состояние умиротворённости, «розовых очков» и вселенской любви. Меня на летних каникулах клали в Москве в 17-ую наркологию, возили на лечение даже в Бишкек к Назаралиеву, после которого я продержалась 4 мес. – всё это делалось «добровольно – принудительно», без учёта моих желаний и потребностей. Дед меня постоянно отмазывал, когда мусора задерживали с маком, но после четвертого курса ему надоело, и он сказал: «посиди-ка ты, милая, сколько можно уже!». «Для профилактики» в 89-м году за подделку рецептов мне дали 1,5 года (до этого было 1,5 года условно за 10 сгнивших маковых головок на балконе, про которые я даже забыла). Тогда же, в 89-ом я впервые переболела гепатитом С, зацепив его через иглу.

Есть такой посёлок в Архангельской области – Пукса-озеро, в 90-х годах там была женская зона, которая строилась ещё в сталинские времена для жен репрессированных, и по большому счету на момент, когда я туда приехала, там ничего не изменилось. Вокруг тайга и болота, на которых раскинулся «Архипелаг ГУЛАГ». Апрель, 40 градусов мороза, снега по подбородок. В 8 утра ворота открываются, всю толпу женщин выгоняют за зону работать. Мужики в тайге валят лес, а по узкоколейке идут вагоны с соснами корабельными, и мы должны их разгружать: четыре бабы на вагон залазят, эти сосны скидывают, остальные распиливают, грузят на телеги. Калечились много, каждый день кого-то бревном задевало. Вторая бригада узкоколейку дальше в тундру прокладывала: сугубо «женская» была работа. Мне пришлось одну суку сильно изрезать ножом: она была осужденной, бригадиром, имела большую власть у администрации, и я ей очень понравилась, т.к. была похожа на мальчика. Она мне предложила сожительствовать с ней, а взамен до конца срока не работать. Но мне она не понравилась, и я отказалась Она меня стала прессовать через мусоров. Тогда еще такие наказания были: за нарушения лишали посылок, покупки продуктов в ларьке, свидания: из-за всякой ерунды многие по 10 лет сидели на одной «баланде», и я уже была лишена всего, чего можно лишить на всю оставшуюся жизнь, а не на полгода – и это за неделю моего пребывания в зоне!! Под занавес мне дают 15 суток ШИЗО, а тётка эта мне ещё пригрозила — мол, не надумаешь жить со мной, будешь там гнить до конца срока. Я поняла, что выбор у меня невелик: либо в постель к ней, либо в петлю, либо её грохнуть! Взяла нож, и всадила ей в горло — сделала её инвалидом до конца жизни. А когда прибежали сотрудники, я от обиды и бессилия перед «системой» стала их бить тем, что под руку попало – табуреткой, кочергой. Посадили меня в барак усиленного режима, где карцер для нарушителей находился. За то, что я мусоров избила, они мне решили отомстить: всех нарушителей амнистировали в зону, а меня одну оставили в бараке, который перестали отапливать. Свет отключили, стекло в раме убрали, окно полиэтиленом затянули: что на улице минус сорок, что у меня в камере. Днем здоровую овчарку служебную посадят, и сидишь, не шелохнёшься, боишься дышать. Кормили тогда через день, так я три месяца отсидела, потом маме сообщили: вернее, мне дали возможность ей написать. Она стала волноваться, почему я молчу и не отвечаю на её письма, и никто не сообщает, жива я или нет. Мама сразу наняла «золотого» адвоката в Москве, деньги позволяли. И он доказал, что меня вынудили пойти на новое преступление, потому что не было выбора: либо с собой покончить, либо своё достоинство защищать. Мне светило от 8 до 15 лет, но благодаря усилиям адвоката добавили всего 4,5 года. Вместо полутора лет, как дедушка планировал для профилактики, я отсидела шесть.

Освободилась я в 95ом году через месяц опять «подсела» на иглу. Уже во всю маком кололись, в городе буйствовал ВИЧ, но я не успела его зацепить, потому что меня через 5 мес. опять посадили. Пыталась, правда, платно пролечиться в нашей наркологии (гемосорбция, плазмофорез), но хватило меня лишь на то, чтобы снизить дозу. У нас уже тогда цыгане начали в «таборе» наркотой торговать под «крышей» мусоров, которым они платили «бабки». А мусорам нужна была раскрываемость, и они создавали видимость борьбы с наркобизнесом. Заранее созванивались с цыганами, что им сегодня нужен эпизод «сбыта», и те сливали им человека. Меня взяли в таборе при покупке 2 стаканов маковой соломы. Тогда ещё не отменили статью за приобретение и хранение наркотиков, и я получила 3 года с принудительным лечением от наркомании. Лечение проводилось в первые 2 месяца после прибытия в наркомзону сульфазином и галопередолом — была такая всесоюзная женская зона в Чувашии, где отбывали наказание с принудительным лечением наркоманки со всей страны.

После этого я отсидела год за пустой шприц — вообще смешно! Шла из «табора» 29 декабря, в кармане промытые после укола шприц и ложка (уже героин был, 2000-й год). Мусора остановили, обыскали – кроме шприца и ложки ничего не нашли. Денег тоже нет, взять нечего. Отпустили. Я иду дальше. Внезапно они возвращаются обратно, сажают меня в машину, везут в отдел. Отдают шприц с ложкой на экспертизу, там следовые остатки – 0,00000026 гр. героина. Они мне говорят: «Нам одного дела до Нового года не хватает для галочки, не хочется сейчас бегать ловить кого-то. А тебя с учётом судимостей и РЦД можно сразу «закрывать».

Вышла в 2001ом. Через несколько месяцев — новый срок, 3 года. Просто в наглую положили мусора 2 пайки героина в карман в таборе, т.к. я отказалась платить мзду за «въезд-выезд» из табора: не было у меня на тот момент лишних ста рублей – иначе бы заплатила, как обычно.

В последний раз в 2005 г. была такая же история. Приехала в табор ночью на такси, пока при свете зажигалки кололась (там света не было), таксист уехал. А цыгане костры всегда жгли возле «точек», чтобы видели, где торгуют. Села около костра: думаю, сейчас кто-нибудь из проституток заработает и приедет покупать, с ними на тачке и уеду. Пока сидела, подъехали мусора. Я спокойно сижу обколотая, с собой вообще ничего нет, даже шприца – наученная уже. Меня загружают в машину, в отдел привезли. Утром просыпаюсь,- думаю, сейчас протокол составят и отпустят, обычная процедура. Вместо этого меня вывели на опознание, там какие-то две женщины с наружностью алкоголичек, в соответствующей одежде. А я в наркоманском прикиде: джинсы, майка, кеды — по внешнему виду сразу понятно, кто из нас наркоманка. Зашёл какой-то мусорской выкормыш, показал, что якобы, у меня покупал героин. Оказалось достаточно, чтоб получить 3,5 года! Я пыталась надзорные жалобы писать на нарушение следственно — оперативных действий: при мне ни денег меченных не было, ни герыча, смывы с рук не брали, да и опера в показаниях о задержании путались. Но меня поставили перед фактом, что если я не успокоюсь, то вместо трёх получу 8 лет с учётом судимостей – поверят им, а не мне.

Тогда же, в 2000-ом я заболела ВИЧ. Опять же, c цыганского посёлка всё началось, когда цыгане перестали торговать «соломой» — им было выгодней продавать готовое «ширево». Кто-то с новым шприцем приезжал, кто-то с использованным – цыганам без разницы было, каким из общего пузырька выбирать, лишь бы платили! В результате, к 98-му году Калининград вышел на первое место в России по распространению ВИЧ-инфекции. Я узнала о диагнозе в низкопороговом центре на ул. Коперника. Это было единственное место в городе, где выдавали шприцы одноразовые, там можно было чаю попить, просто на кумаре погреться, посмотреть телевизор. А заодно сдать анализы и пройти гинеколога — всё анонимно и бесплатно. Заведение пользовалось огромным успехом у наркоманов и проституток – правда, его быстро прикрыли, т.к. волонтёры на обмене шприцев стали торговать героином. Больше у нас в городе ни одного низкопорогового центра не было, как не было и программ по обмену шприцев.

Первое время нас на тюрьме еще делили по диагнозам — отдельно держали ВИЧ+, отдельно здоровых – то крыло, где на централе сидели «вичуганы», называлось «ВИЧ-планетой». Но продолжалось это недолго — вышел приказ содержать ВИЧ+ в МЛС на общих основаниях. На местной женской зоне в Колосовке мы находились в отрядах вместе со здоровыми, различий в режиме содержания, физических нагрузках никаких не было. Малюсенькая разница была в питании: на завтрак давали 20 гр. масла и 3 раза в неделю яйцо, а к общему обеду добавлялся символический кусок курицы. В общем-то «диагноз», конечно, не афишировался ни сотрудниками, ни медиками, но у нас был свой зал в столовой: все сидят по отрядам, каждому отряду отведены свои столы, а мы все из разных отрядов сидим за отдельными столами, и было уже понятно, что это «диагноз». Я стала качать с мусорами, что этим отдельным залом они нас дискриминируют, «ненамеренно» разглашая «диагноз»: в УПК ничего не написано про разделение по заболеваниям — только по отрядам. Стала демонстративно садиться со своим отрядом: это не было нарушением УПК, и мусора бесились, что на глазах у всей зоны 3 раза в день выглядят дураками, во главе с начальницей воспитательного отдела. Они стали меня доставать на ровном месте, и 15 суток в ШИЗО я всё же отсидела, но по выходу из ШИЗО в столовой никто меня уже не трогал, да и остальные ВИЧ+ по желанию стали садиться со своими отрядами.

Карцер во всех зонах одинаковый: полмесяца ты ешь и спишь в туалете. Камера 1,5 на 2м, пристёгнутая с 5 до 21ч. к стене шконка, параша, привинченные к полу металлические стол и табурет, а вокруг бетон. Жалобы писать тоже было не так легко, они редко уходили. Раз в месяц прокурор по надзору приезжал. Записываешься на прием, но перед тем как попасть к нему, тебя вызывают все начальники отделов по очереди – оперативного, воспитательного, режимного — и узнают, с чем ты идешь. Пытаются, не доходя до прокурора, решить все своими силами: мол, если проблема разрешимая, то не стоит раскачивать её дальше, сор из избы выносить. Мои вопросы обычно не решались, тогда начинались всевозможные запугивания. Все походы к прокурору у нас заканчивались примерно одинаково: чем больше прокурор «имел» мусоров, тем больше страдали мы! Я знала, чем это может закончиться, но мое самолюбие и человеческое достоинство были мне дороже! С какой радости я буду прогибаться перед мусорами, основная масса которых — неудачники, пришедшие в «систему» для того, чтобы выместить на нас свои комплексы и хотя бы на фоне совсем бесправных почувствовать себя людьми?!? Я знала, что права и по всем существующим правовым актам, и по этическим принципам. К тому же спешить на свободу мне было особо не к кому, и некуда: ещё в 2000-ом году я осталась без прописки и жилья, т.к. мать меня выписала обманным путём и домой не пускала.

Так получилось, что когда я сидела, умер отец: мать попросила меня выписаться, чтобы обменять жильё. Я выписалась, а когда освободилась, мать отказалась меня прописывать. Сказала, что я очень достала их за всю жизнь, своими наркотиками, кражами, теперь еще и ВИЧ: сестра растёт, не надо ей жизнь портить. Меня тогда ещё как назло показывали каждый день по местному телевидению в течение месяца: сижу на автобусной остановке в таком сильном кайфе, что не вижу, как меня в упор снимают. И бегущая строка: «Не употребляйте наркотики!». Я и прав тогда своих не знала, что могу в суд подать на ТВ – компанию за нарушение моего права на частную жизнь. Естественно мама это увидела, соседи, друзья родных – с тех пор меня на порог не пускали. Мать выносила мне в парк возле дома по 200 руб. в неделю и немного продуктов, как последней нищенке. Приходилось постоянно воровать, чтобы было, на что колоться и существовать. Воровала всё — телефоны, кошельки, золото снимала с подвыпивших мужчин. Доза у меня была огромная, около 2 гр. в день, по полграмма за раз колола, воровать приходилось сутками, порой неделями не спала: подремлю пару часиков на ступеньках в подъезде, и опять на поиски денег. «Ломало» меня страшно, да и кололась с димедролом, феназепамом и реладормом, т.к. просто героин уже не держал. Не буду врать, что каждый день миллионы воровала: бывало, что по 3 тысяч баксов за день, а иногда и тысяча рублей, которых едва хватало только чтоб не умереть. Когда много героина было в кармане, шла к друзьям – наркоманам ночевать за пайку, когда только на себя, то в подъезде на ступеничках. В феврале 2005-го от таких ночёвок я заболела плевритом, т.к. иммунитет был уже низкий, а у вич–позитивных — предрасположенность к лёгочным заболеваниям. Мне было очень плохо, я задыхалась, ходила с трудом, держалась на одном героине, но в таком состоянии воровать уже не могла. Пришлось лечь в инфекционку, в отделение для ВИЧ-инфицированных: сутки там полежала и сбежала, потому что так ломало, что не до лечения было. С героина, правда, ломает не так, как с мака, — это небо и земля, — с героина больше психологическая зависимость. Ломки начинаются с озноба и тряски, то в жар кидает, то в холод, мокрая вся, пот холодный. Рвота, понос, в туалет бегаешь бесконечно, только не знаешь, что вперед делать – блевать или на толчок прыгать. Выкручивает всё тело, в узел завязываешься, чтоб наименее болезненное положения для тела найти, бессонница несколько месяцев. И только одна мысль в голове: где взять денег. В таком состоянии люди способны на всё, я на очень дерзкие поступки шла: собой уже не владеешь, становишься зомби, рабом собственных ломок – какое уж там было лечение плеврита. Наркологическую помощь у нас ни в одной больнице не оказывают, кроме стационара наркодиспансера, считают, видимо, что это личное дело и собственный выбор каждого: либо лечи плеврит. Либо колись, и никого не волнует, что тебя кумарит.

Мне кажется, это связано со стереотипом мышления, сложившимся в обществе, что наркоманы – это отбросы, незачем тратить на них деньги государства и налогоплательщиков, чем быстрее перемрут, тем лучше. Медики, видимо, считают, что мы свой выбор уже сделали: нормальные люди не будут употреблять наркотики, они будут лечиться. Коль я — наркоманка, то какая разница, умру ли я от плеврита или от передозировки под забором. Даже само отделение нашей инфекционки, где вич + лежат, просто ужасное: штукатурка на голову падает, линолеум заворачивается, если плохо ходишь, ноги не поднимаешь, то голову расшибешь. В зоне условия намного приличней: а там сразу видно, что всем наплевать, как умрут вичёвые наркоманы…

Полежала я сутки, украла сотовый телефон и ушла из больницы – ломало невыносимо, ничего не соображала! Так и не вылечила плеврит, на ногах перенесла, на героине. А спустя полгода, когда меня посадили, я стала плохо себя чувствовать: слабость, потливость, задыхаюсь, ходить не могу. Позже я поняла, что это было начало туберкулёза, т.к. состояние ухудшалось стабильно осенью и весной, а год так и промучилась. В санчасть обращаюсь за помощью, а они измываются: движение — это жизнь! Однажды на зарядке я упала в обморок, отнесли меня в санчасть, до обеда полежала, и в отряд выпроводили. Флюорография показывает затемнения, а медики списывают на рецидив плеврита, прокалывают антибиотики от пневмонии, хотя это абсолютно другой ряд, и при туберкулёзе состояние только ухудшается. В течение года меня 2 раза пролечивали от пневмонии, а у мня во всю прогрессировал туберкулёз.

Осенью 2006-го я услышала по радио выступление нашего министра здравоохранения: она рассказала, что в нашем СПИД-центре появились АРВ – препараты на 210 человек, а обратилось всего 70 — есть препараты, но нет желающих. У нас тогда раз в полгода брали анализы на СД-4, на вирусную нагрузку не брали вообще. Когда у меня иммунка до ста сорока единиц упала, я стала бить в колокола – дайте мне эту терапию! Ссылалась на выступление министра, на соблюдение моих гражданских прав: в данном случае, права на здоровье и на получение медицинской помощи. Мне ответили: на свободе надо было думать — освободишься и лечись, а не колись! Я написала письмо министру здравоохранения, описала ситуацию, сослалась на её выступление по радио. Естественно, моё письмо не ушло. Второе я отправила через сотрудника — оно ушло, но на него долго не было ответа, а мне все хуже и хуже. Пришлось вскрыть себе вены, меня закрыли в карцер на 15 суток за членовредительство. Я стала требовать вызвать в изолятор прокурора по надзору за соблюдением законности в МЛС, но его не вызвали: а у меня температура под 40, весь день валяюсь, скрючившись на цементном полу, трясёт. Мусора зайдут, пнут — вставай, днём в изоляторе лежать не положено! Ко мне ни разу даже медик не пришёл вены обработать, несмотря на то, что у меня ВИЧ, и рука могла загнить в антисанитарии, температуру не мерили, хотя я обращалась за помощью. По закону при температуре выше 37-ми должны из изолятора переводить в санчасть – не тут-то было! Пришлось мне объявить голодовку: со вскрытыми венами, температурой и низким иммунитетом. Я просидела на голодовке десять суток, пока мне не вызвали прокурора. Они могут принудительно кормить через зонд в случае угрозы жизни, но они ждали, что я сама сломаюсь: если начну есть, — значит, признаю, что была не права. Только после приезда прокурора, и после того, как из ШИЗО меня вынесли в санчасть, потому что я уже вообще не ходила, не ела ничего, ситуация изменилась: к нам приехала инфекционист из ОЦ СПИД, и назначила кроме меня терапию ещё шести девчонкам по показаниям. Но мне терапия уже не сильно помогла на тот момент, т.к. в ШИЗО я оставила последнее здоровье. У меня оплыла шея, раздулись лимфоузлы, я почти не ходила, не ела, не спала – понимала, что реально умираю. Пришлось вызывать мне консилиум врачей из УФСИН – те посмотрели на шею, на снимки, и прямо при мне говорят: «Да она – не жилец!! Максимум 2 месяца протянет, распад лёгких!». После этого меня быстренько на тубзону вывезли, уже совсем в плохом состоянии. Но зная мои способности качать права, администрация отправила меня на «больничку» с готовыми документами на актировку. Я не успела приехать, на следующий день приходит врач, — а я уже не ходила, плохонькая лежала, до туалета девчонки носили. Попросил, чтоб вела себя спокойно, никому ничего не рассказывала, девочек не настраивала ни на что — через неделю меня актируют. Ни одного анализа не взяли, ни одного снимка не сделали, — просто освободили на год и 7 мес. раньше срока, чтобы администрация женской колонии не пострадала за то, что до такого состояния меня довели: на туберкулез толком не обследовали, выявили, когда распад лёгких уже прогрессировал. К тому же АРВТ вовремя не назначили, в ШИЗО медицинскую помощь не оказывали, чем не только нарушали мои права, но и оставили меня в опасности, причинив серьёзный вред моему здоровью и чуть не лишив жизни.

На больничке мне стали давать помимо АРВТ препараты от ТБ: там ко мне нормально отнеслись, — видимо, потому что я приехала с «хорошей» славой и связываться со мной на 2 недели никто не хотел. Когда я на больничку приехала, там уже давали АРВТ, но они почему-то ее не пили, а выбрасывали в унитаз вместе с противотуберкулёзными препаратами: наслушались всякой хрени, что терапия ускоряет конец, и меня пытались убедить, чтобы я прекратила пить все таблетки. Реально мне никто не мог привести ни один пример, но все что-то слышали и что-то знают, что кто-то от этого умер, а никакой информационной работы по этому поводу там не проводилось.

С наркотиками в лагерях проблем тоже не было. В мужских зонах сами сотрудники заносят за деньги, в женских немного сложнее, т.к. с бабами менты боятся связываться, потому — что на язык плохи: одна с дури похвастается, что сегодня укололась, другая от зависти сдаст, что с ней не поделились. Но всё- равно мужья, родственники заносят на свидания. У нас ползоны цыган сидело за сбыт героина, все знакомые – из табора: с ними договариваешься, им привозят. При желании и там можно на «систему» подсесть: меня угощали люди, когда со свиданий выносили, но я старалась не частить. А если задаться целью, то это не проблематично: особенно если у тебя на свободе есть человек, который может подавать тебе героин в больших количествах.

В мужских колониях ещё через запретку «бросы» делают: подъезжают, заранее созваниваются, закинули — и всё. В общем, ничуть не сложнее, чем на свободе, только времени чуть больше занимает доставка. Со шприцами сложнее было, со свидания выносили во влагалище, как тампакс, или сотрудник за деньги принесёт пару шприцев. Их как зеницу ока берегут, они спрятаны, в надежном месте. Естественно, этим шприцем потом колется толпа, там нет такого, чтобы у каждого был свой. Люди рады, если им предложат уколоться, и без разницы, каким шприцем, и кто чем болеет. С одной передачи человек пять – шесть обычно колются, но могут и другой компании, которой тоже зашел героин, позаимствовать свой шприц. Там не до хорошего…

Вывезли меня из зоны в тубдиспансер, мать не захотела забрать домой даже перед смертью. Весна была, 2007 г, апрель, всё зацвело — мне так было обидно умирать. Я не знаю, какое чудо произошло, но через пару недель я пошла на поправку, а через месяц устроилась работать при больнице дворником, т.к. мне никто не помогал, и надо было на что-то жить. В пять утра вставала, пила АРВТ, подметала весь двор, убирала мусор. Приходила к 9 ч. на завтрак, принимала противотуберкулезные таблетки, потом опять шла какие-то кустики подстригать, понравилось мне работать. Побывав на краю могилы, совсем по-другому начинаешь ценить жизнь…. Потом меня повысили с дворников в санитарки, и я проработала там 2 года. Уже выздоровела, добилась социального жилья, но работать осталась – привыкла и к больным, и к медикам, которые меня на ноги поставили. Работать санитаркой было тяжело, каждый день трупы выносили, смертность очень высокая. Лежачих по десять человек в отделении, всех нужно подмывать, памперсы менять. Сначала я работала в женском отделении, а после смерти Таи Сусловой пришла в ВИЧ-активизм, выучилась на «равного консультанта», и перешла работать санитаркой в отделение для ВИЧ +, больных активной формой ТБ. Там же и консультировала их по приверженности к АРВТ и социальным сопровождением занималась – в двух проектах от ОЦ СПИД работала. А спустя 2г. у меня происходит срыв на героин – не выдержала я каждую неделю кого-то из своих друзей хоронить, очень это было тяжело. Я и раньше себе позволяла периодически, т.к. зарабатывала много, алкоголь мне не нравится, да и умирающим частенько приходилось привозить и колоться с ними. Но на систему не подсаживалась, контролировала себя, не хотелось обратно в тюрьму, а тут зажестила конкретно. Уволилась с работы, из проектов, потеряла всё, что наживала непосильным трудом. Стала приезжать к девчонкам на панель: с кем–то я сидела, кто-то был клиентом моих проектов. Они меня угощали, помогали купить героин, когда я пенсию получала по инвалидности, это продолжалось 3 месяца. Неизвестно чем бы всё это закончилось, тюрьмой или смертью, если бы я не очутилась на улице. В социальном учреждении, где я проживаю, жёсткие правила: за нахождение в алкогольном/наркотическом опьянении, за тунеядство – отчисление. 3 дня я погуляла по улицам, сентябрь был, 2009г, вспомнила свою прошлую подъездную жизнь, от которой успела отвыкнуть, и поняла, что это конец: без жилья, без средств к существованию. В зону опять не хотелось — уже возраст не тот, и с администрацией отношения ужасные: устроила им сколько проблем, качала права – сразу загасят. И каким-то чудодейственным образом я нашла в себе силы остановиться: я уехала в противотуберкулёзный санаторий, и переломалась на алкоголе и снотворном. В наркологию обращаться не стала, потому что за давностью лет я уже снята с учета, моя карточка в архиве. Если бы я отлежала в наркологии, меня бы опять на учёт поставили, как действующую, а анонимно, платно у меня не было возможности. Мне сложно из-за судимостей на приличную работу устроиться, т.к. службы безопасности пробивают по базе данных, а если ещё узнают, что на учёте стою, то в «чёрный список» навсегда попаду.. Через 3 мес. вернулась обратно, мне снова жильё предоставили, т.к администрация в общежитии оказалась на удивление человечной. Теперь стараюсь контролировать потребление, не частить несколько дней подряд, чтобы ломок избежать, но уколоться хочется постоянно. Когда долго не колюсь, меня мучают депрессии перепады настроения, нервные срывы – пытаюсь глушить их алкоголем, но это только усугубляет ситуацию. В алкогольном опьянении я становлюсь агрессивной, т.к. мой мозг подсознательно ждёт совсем другой, опийной эйфории, поэтому выпив, я обязательно стремлюсь уколоться, чтобы избавиться от этого «чужого» состояния и быстрее обрести своё привычное, героиновое. Если бы у меня была возможность выбора, употреблять или не употреблять наркотики при условии, что они будут легальными, и не нужно будет лезть в криминал в поисках денег на дозу – честно скажу, я бы употребляла до конца жизни, потому что только в этом состоянии я чувствую себя полноценно и комфортно.

Ирина Теплинская




Category Categories: Ирина Теплинская, Личные свидетельства | Tag Tags: , , , , , , , | Comments

Правила общения на сайте

  • Екатерина

    Я только не пойму,у нас что в России всего один человек,которого не устраивает такое положение.Меня оно очень не устраивает!Все с кем я общалась на эту тему не против перемен,но боятся последствий для себя лично.Мне бы очень хотелось,чтобы где-нибудь уж грянуло!Я бы поддержала.Даже у нас в Москве нет ни одного общества по защите прав наркозависимых.Да это же позорище!!!!Всех уже поддержали:и детей с онкозаболеваниями,и солдатские матери вопиют,есть даже общество автомобилистов!Сомневаюсь,что наркозависимых в стране намного меньше,чем автомобилистов.Просто многие шифруются,потому что страшно.И я могу это понять.Но такое свинское отношение должно прекратиться!Это же бесчеловечно-людей пресовать.Ведь вы представьте:те,кто не один десяток лет плотно на системе,ведь их же ломает-это невыносимые мучения,плюс со временем куча сопутствующих заболеваний:печень,сердце,легкие,почки и т.д..И при всем этом никакой даже элементарной социальной защиты!!!!Неужели никогда не возникало желания помочь человеку?!Но не пустыми нравоучениями и принудительным лечением,а нормальным цивилизованным путем:анонимная медицинская помощь,психологическая служба(только не как сейчас все это с милицией связано).Дайте в конце концов людям инвалидность.Скажете,денег жалко?А на всех остальных не жалко?Тогда и не удивляйтесь потом,почему люди пачками умирают,а потом про них слезливые репортажи снимают:вот,мол,какой молодой был,да умер,жалко…

  • Алексей

    Полностью согласен с Екатериной, тоже не понимаю «почему»? 20 лет героиновой системы, попытки выхода на ЗМТ. Думал даже о ПМЖ в любую страну, где ярлык-наркоман, не приговор, а обычное заболевание. ФАРу respect и уважуха, но здесь это «борьба с ветряными мельницами».


Пожертвовать на деятельность Фонда:

Сумма (руб.):
Ф.И.О.:
E-mail:
Тип платежа:
Назначение:
Правила, которыми руководствуется ФАР при обработке персональных данных («Политика конфиденциальности»).



Защита права на жизнь
Апрель 30th, 2013

В тот день он был арестован после очередной покупки героина, на которую они, как повелось, отправились все вместе – он, Иван и Эля. С этой покупки он вернулся только утром, Иван оказался в следственном изоляторе. Одна Эльвира осталась на свободе - оказалось, что она действовала по заданию оперативников, а на покупку героина скидывалась с ними деньгами, полученными в наркоконтроле.......

Возвращение
Ноябрь 26th, 2012

"- Я так хочу уколоться, - говорит она и смотрит выжидающе, как смотрят дети, в ожидании чуда. Татьяна освободилась только вчера, и уже сегодня нашла меня каким-то чудом. Пластиковый стаканчик с чаем в ее опухших и испещренных сеткой красных сосудов руках кажется крохотным, почти игрушечным.....". Читайте новую статью - рассказ Ларисы Соловьевой, соц работника из калининградской организации ЮЛА, о судьбе одной из ее знакомых и клиенток

Кто ответит за государство или маковое дело из Армавира
Июль 19th, 2013

Еще одна из историй про преследование ФСКН частных предпринимателей, которые торгуют пищевым маком. Недавно нам написала Галина, которая рассказала историю своей семьи и разрешила ей поделиться.







Материалы изданы и (или) распространены некоммерческой организацией, выполняющей функции иностранного агента.