Фонд содействия защите здоровья
и социальной справедливости
имени Андрея Рылькова
English

Прогибиционизм — между биоэтикой и теневой экономикой

prohibitionismЮ.В.Латов/ГУ-ВШЭ, Москва
(Интернет-конференция «Охрана здоровья: проблемы организации, управления и уровни ответственности», 16.04.2007-15.06.2007)

Я очень рад, Андрей Степанович, что мои скромные работы привлекли Ваше внимание. Так «исторически сложилось», что я занимаюсь и теневой экономикой, и экономической историей, и хозяйственной ментальностью. Такое многообразие научных интересов позволяет видеть какую-то конкретную проблему одновременно с разных ракурсов. Раз мы уже вышли за рамки обсуждения одной только трансплантологии, мне хотелось бы изложить некоторые свои соображения о более общих вопросах прогибиционизма – запретов на торговлю секс-услугами, наркотиками, органами, услугами по эвтаназии, услугами по производству абортов и др.

Андрей Степанович справедливо заметил, что запрет на легкие наркотики относится к числу «странных». (Почему нельзя курить коноплю, но можно пить спирт?) На мой взгляд, не менее «странными» являются и все другие запреты на производство товаров/услуг, которые не наносят объективного вреда третьим лицам, но запрещаются главным образом по моральным основаниям. (Почему человек не может продать свою почку? Почему больной пациент не может купить право безболезненно уйти из жизни?)

В научной литературе по экономической теории преступности и борьбы с нею (economics of crime and punishment) при анализе запретов на некоторые товары и услуги давно используется понятие «вредные блага» (bad goods). Речь идет о наркотиках, алкоголе, табаке, азартных играх, порнографии и т.д. — обо всех товарах и услугах, потребление которых одобряется самим потребителем, но отвергается обществом, которое считает их вредными.

К сожалению, нацеленность криминологов и экономистов на сиюминутный контекст мешает им взглянуть на проблему шире. В частности, в литературе нет специальных исследований того, на основе каких объективных критериев можно отделить «вредные блага» от полезных. Обсуждение этой проблемы чаще всего происходит на основе стереотипов, которые настолько общеприняты, что воспринимаются как естественные аксиомы, не требующие доказательств. Однако если обратиться к истории, то окажется, что система юридических и даже чисто этических запретов на производство «вредных благ» отнюдь не является «естественной».

Древние общества Востока и Запада вообще не знали запретов на производство и потребление каких-либо товаров и услуг. Лишь в средние века с возникновением мировых религий появляются конфессиональные запреты. Например, в христианской Европе каноническое право запрещало такие услуги, как ростовщичество и производство абортов. В исламских странах по соображениям конфессионального благочестия было запрещено потребление алкоголя, в Московской Руси XVI-XVII вв. — «сатанинского зелья»-табака. Но в раннее новое время, по мере обмирщения общества, все конфессионально обусловленные юридические запреты на потребление чего-либо вновь исчезли. Впрочем, неформальные (моральные) запреты сохранились и даже усилились. Так, отождествление производства абортов с убийством произошло в Западной Европе в XVI в. Представление о проституции как о позорном занятии, которое губит не только тело, но и душу, окончательно укоренилось тоже под влиянием Реформации.

Однако с конца XIX в. в развитых странах Запада началось неуклонное наступление прогибиционизма, апеллирующего уже не столько к религиозным, сколько к «общечеловеческим» моральным ценностям. В конце XIX в. в правовых системах европейских странах закрепились запреты на производство абортов и на организацию азартных игр. Так, в США аборты были полностью запрещены в 1880 г., запрет проституции завершился к 1917 г. В начале ХХ в. формируется национальное и международное законодательство, запрещающее наркотики: процесс, начавшийся Гаагской конвенцией 1912 г. по опиуму, завершился в 1961 г. Единой Конвенцией о наркотических веществах. Некоторые страны в первой трети ХХ в. сделали попытки запретить потребление даже алкоголя (можно вспомнить «сухой закон» в США 1920-1933 гг.), но этот запрет очень быстро доказал низкую эффективность.

Провал «сухого закона» не остановил, однако, развития запретительных мер. К середине ХХ в. завершился запрет коммерческой проституции: например, во Франции запрещение борделей произошло в 1946 г.; в 1950-е гг., во время американской оккупации, проституция была официально запрещена в Японии, где эта профессиональная деятельность ранее считалась скорее уважаемой, чем презренной. В последние десятилетия ХХ в. в число запрещенных товаров включили человеческие органы и ткани, используемые для трансплантации, а в число запрещенных услуг — коммерческую эвтаназию.

Все эти запреты создали дополнительную нагрузку на правоохранительные органы, приводя даже к формированию специальных подразделений (например, по борьбе с наркотиками).

Поскольку борьба с производством, торговлей и потреблением запрещенных товаров и услуг занимает большое место в деятельности правоохранительных органов, необходимо понять происхождение и обоснованность запретов.

Попробуем сформулировать критерии «вредных благ», обобщая аргументы прогибиционистов — тех, кто требует запрета наркотиков, проституции, абортов, спиртных напитков и т.д.

Первый аргумент, который обычно приводят, заключается в том, что потребление «вредных благ» несет ущерб самому потребителю.

Если четко сформулировать эту мысль на языке экономической науки, то подразумевается следующая цепочка умозаключений. Пусть сам потребитель в момент потребления «вредного блага» получает удовольствие. Однако на самом деле он наносит сам себе ущерб, поскольку скрытые, неосознанные им потери перевешивают полученные выгоды. Действительно, трудно отрицать, что потребление наркотиков, алкоголя и табака может привести к разрушению организма и к преждевременной смерти, аборты понижают репродуктивные способности женщин, азартные игры разоряют заядлых игроков, воспользовавшийся эвтаназией сокращает свою жизнь, проституция разрушает семьи и т.д.

Почему же, однако, потребитель не осознает сам вредности того, что он потребляет, и нуждается во внешнем запрете? Ведь «вредно» потреблять можно любой товар: можно заболеть от неумеренного потребления обыкновенного хлеба; можно погибнуть в пожаре, вызванном обычными спичками, и т.д. Но закон не запрещает, например, производство, торговлю и использование спичек на том основании, что, стремясь согреться у костра, можно сгореть в пожаре. Рациональный потребитель, который является одной из базовых моделей неоклассической экономической теории (современного «основного течения» экономической науки), не нуждается во внешнем запрете чего-либо — он обладает достаточно полным знанием обо всех выгодах и издержках потребления и может сам решить, какие блага ему полезны, а какие вредны.

Очевидно, концепция административного запрещения «вредных благ» основана на предположении о неполной информированности и рациональности потребителя. Предполагается, что потребитель на самом деле НЕ обладает полным знанием обо всех доступных ему благах и/или он НЕ способен к точному соизмерению ожидаемых выгод и издержек.

Но и тезис о неполном знании не может служить обоснованием юридического запрета. Если люди чего-то не знают, то вместо запрета «вредного блага» было бы достаточно организовать распространение соответствующей информации о нем (как это делают, например, со спичками). Те люди, которым объективно трудно усвоить общедоступную информацию (несовершеннолетние дети, умственно неполноценные), отстранены от самостоятельного выбора любых благ и не нуждаются в специальном запрете на потребление каких-либо отдельных товаров и услуг.

Следовательно, аргумент о том, что запрет нужен самому потенциальному потребителю, основан на предположении о трудности правильного соизмерения потребителем ожидаемых выгод и издержек (неполной рациональности).

Действительно, многие (но не все) вредные блага объединены одним свойством: пользу потребитель получает обычно сразу, а полные издержки несет спустя более или менее отдаленный промежуток времени. Несколько иная ситуация с эвтаназией: здесь выгоды (прекращение страданий) и издержки (прекращение жизни) слиты воедино, но по прежнему трудно соизмерить, что перевешивает.

Однако этими свойствами – разделенностью во времени выгод и издержек, трудностью их сравнения – обладают не только вредные блага, но и очень многие полезные. Скажем, человек, склонный к неумеренному питанию, тоже получает наслаждение во время поглощения пищи, а затем начинает страдать от расстройства желудка, от ожирения и т.д. Однако ни один законодатель не предлагал вводить нормирование потребления пищи, чтобы «спасти» граждан от переедания.

Концепция объективной вредности для потребителя, кроме того, плохо подкрепляется историческими фактами. Ведь к концу XIX в., когда усилились запреты, вред от потребления «вредных благ» был объективно ниже, чем веком раньше, когда считалось, что «все дозволено»: врачами уже накоплен обширный опыт хирургического прерывания беременности и лечения последствий общения с проститутками (сифилиса и иных венерических болезней), наркотики научились использовать как лекарственные препараты и т.д. Получается парадокс: административные запреты стали создаваться именно тогда, когда вред от запрещаемых товаров сокращался.

Лучший контраргумент против тезиса о вредности некоторых благ для потребителя как основании для их запрета можно найти у либеральных критиков прогибиционизма (таких, например, как знаменитый американский экономист, лауреат Нобелевской премии по экономике Милтон Фридмен). Они справедливо указывают, что обоснование запретов вредностью благ для самого потребителя покоится на тоталитарном недоверии к способности людей самостоятельно принимать ответственные решения. («Никогда нельзя решать за самого человека, что именно для него хорошо, а что нет, — подчеркивает М. Фридмен. — Запрет на наркотики можно, по сути, сравнить с возможностью запрета обжорства. Практически все знают, что переедание вредно и в некоторых случаях может привести к летальному исходу. Таким образом, исходя из того, что мы запрещаем наркотики потому, что они вредны, мы также должны ввести запрет на излишнее потребление пищи. С таким же успехом можно запретить воздушную акробатику, мотивируя это возможностью разбиться. И почему бы нам тогда не заявить: “Нельзя заниматься горнолыжным спортом, так как это может причинить вред вашему здоровью”» (Interview with Milton Friedman on the Drug War. 1991: http://www.legalise-usa.org/documents/HTML/socialist.htm))

Это недоверие, может быть, имело основание на ранних ступенях развития человечества, когда индивид был слит с коллективом и стремился избегать самостоятельного принятия решений в ситуации неопределенности. Однако в эпоху нового времени рождается новый тип личности – человек, который может и желает сам нести за себя максимально возможную личную ответственность. Он не нуждается в опеке общества в форме юридического запрета на потребление чего-либо; более того, такую опеку он считает вредной для себя. Такой человек может, конечно, ошибаться – скажем, хотел попробовать наркотик («расширить сознание»), но, сам того не желая, стал наркоманом. Однако право на ошибку в личном выборе неотделимо от самого права на личный выбор. (Религиозную точку зрения, согласно которой человек всегда является низшим существом в сравнении с тем или иным всеведующим(и) и всемогущим(и) богом/богами, чьим заповедям обязательно надо послушно следовать, мы выводим за рамки нашего обсуждения.)

Таким образом, обоснование запрета «вредных благ» негативными последствиями для потребителя правомерно, но не достаточно. Оно не дает объяснения, почему из многих потенциально вредных в потреблении товаров и услуг запрещаются лишь некоторые.

Второй часто приводимый аргумент в поддержку административных запретов — это ущерб, наносимый потребителем «вредных благ» окружающим его людям. Выражаясь языком экономической науки, «вредные блага» — это товары и услуги, порождающие негативные внешние эффекты (экстерналии).

Если предыдущий аргумент основан на коллективистской идеологии (общество должно запрещать то, что вредит «истинным» нуждам потребителя), то данный аргумент апеллирует к либеральным ценностям (индивид волен делать все, пока его действия не вредят другим людям). Действительно, большая часть тяжких преступлений совершается людьми в состоянии алкогольного или наркотического опьянения; чтобы завладеть органами для трансплантации, преступники могут похищать и убивать людей; и т.д.

Этот аргумент, однако, можно подвергнуть критике двояким образом. С одной стороны, он применяется непоследовательно. С другой стороны, трудно дать объективное определение того, что считать «ущербом для окружающих».

Можно согласить с тезисом, что, например, потребление наркотиков и криминальная торговля трансплантантами создают потенциальный вред «третьим лицам» (тем, кто не является ни продавцом, ни покупателем «вредного блага»). Но негативный внешний эффект создается и потреблением многих других, вполне легальных товаров. Так, количество жертв автокатастроф, совершенных в трезвом виде, сопоставимо с количеством жертв наркомании, однако наркобизнес вытеснен в «черную» (криминальную) теневую экономику, а автомобильная индустрия является органической частью современной легальной экономики. Еще более наглядно сопоставление современного нелегального наркобизнеса с современной легальной алкогольной индустрией: число пострадавших от правонарушителей, находившихся в состоянии алкогольного опьянения, на порядок больше числа жертв лиц, находящихся в состоянии наркотического опьянения, что отнюдь не становится поводом для запрещения алкогольного бизнеса.

Рассмотрим теперь, насколько объективно понимание вреда «третьим лицам».

Кто, например, несет невольный ущерб от того, что какому-либо лицу нравится тратить свои деньги на азартные игры или на проституток? Прогибиционист может указать на членов семьи потребителя: игрок разоряет не только себя, но и своих родных, а распутник рискует испортить здоровье как себе, так и своей супруге. Однако с экономической точки зрения члены семейного домохозяйства рассматриваются как один экономический субъект. Семья – это добровольный союз правоспособных людей. Решаясь на создание семьи, они должны рационально учитывать ожидаемые негативные последствия от «неправильного» поведения супруга. Поэтому экстернальных эффектов внутри домохозяйства нет, и этот аргумент просто ложен.

Особенно интересна ситуация с абортами, поскольку здесь вообще трудно определить, является ли страдающий организм (зародыш) «третьим лицом». Защитники абортов утверждают, что зародыш не является разумным существом, а потому его интересы не должны приниматься во внимание (как не считаются «третьим лицом», скажем, тараканы, от которых избавляют квартировладельцев производители разных клопоморных средств). Противники абортов возражают, что зародыш — это потенциальное разумное существо, а потому его убийство следует считать ущербом «третьим лицам». Дискуссия упирается в социально-философскую проблему «что такое человек?», которая пока не имеет объективного решения.

Таким образом, характеристика запрещаемых «вредных благ» как порождающих негативные внешние эффекты правомерна, но не достаточна. Этот подход не объясняет, по какому принципу из многих благ, чье потребление в той или иной степени опасно для окружающих, юридически запрещаются те, чье вредное воздействие на «третьих лиц» не самое сильное (наркотики в сравнении с алкоголем) или даже вообще сомнительное (аборты).

Итак, можно сделать вывод, что юридическое запрещение отдельных товаров и услуг не имеет строгого экономического обоснования.

Чтобы понять причины юридического запрета «вредных благ», следует, на мой взгляд, выйти за пределы современной дискуссии прогибиционистов и антипрогибиционистов, апеллирующих в основном к аргументам неоклассической экономической теории. Эта экономическая парадигма в принципе не может дать глубокого ответа на данный вопрос — ведь неоклассики используют модель универсального на все времена homo economicus, в то время как прогибиционистская политика оказывается феноменом лишь западноевропейской цивилизации последних трех-четырех столетий. Попробуем поискать другое, институциональное объяснение, взглянув на прогибиционизм как на социально-экономический институт, специфичный именно для капиталистического общества.

Это объяснение можно найти в концепциях Карла Поланьи и Мишеля Фуко, изучавших изменение объектов и методов наказаний в западноевропейской цивилизации нового времени. Эти ученые впервые обратили внимание на то, что капитализм, рождающийся под лозунгами экономической и политической свободы, не только отменял старые запреты (скажем, на экономическую конкуренцию, на ростовщичество, на личную зависимость), но и рождал многие новые.

Австро-американский историк-экономист Карл Поланьи обратил внимание на то, как искоренялась благотворительность в пользу бедных (Поланьи К. Великая трансформация. СПб.: Алетейя, 2002). Если в средневековом обществе, отмечал он, помощь бедным рассматривалась как богоугодное занятие, то в новое время на бедняков начали смотреть как на отверженных, помогать которым бесполезно и даже аморально. Французский историк-культуролог Мишель Фуко тоже указал на формирование в новое время современной культуры запретов, сделав акцент на изменении сексуальной культуры: характерный для эпохи Возрождения «культ тела» сменился в европейских странах нового времени строгим табуированием телесности, введением многочисленных запретов на проявление сексуальности. (См., например: Фуко М. Воля к знанию («История сексуальности» I) // Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. М.: Магистериум, 1996. С. 99 – 268.).

К. Поланьи и М. Фуко рассматривали лишь отдельные аспекты прогибиционистских тенденций, относящихся только к эпохе генезиса капитализма. Взгляд на развитие прогибиционизма в западных странах как на специфический институт капиталистического общества позволяет выдвинуть гипотезу о том, что следует выделить не одну, а две волны запретов.

Первая волна, описанная К. Поланьи и М. Фуко, прошла в конце XVIII — начале XIX вв. и завершилась формированием новых неформальных культурных норм, связанных с протестантской трудовой этикой и осуждающих погоню за удовольствиями. Вторая волна, прошедшая в конце XIX — начале ХХ вв., перевела неформальные запреты в формальные, юридические. При этом криминализировались прежде всего те морально осуждаемые удовольствия, которые были наиболее легкодоступными для низших слоев и пользовались среди них наиболее широкой популярностью, — аборты, азартные игры, проституция, наркотики, алкоголь.

Криминализация «вредных благ» была, видимо, попыткой своего рода социальной инженерии – принудительного создания работника пуританского типа («дисциплинарного индивида», по терминологии М. Фуко), который видит смысл жизни исключительно в производительном труде и не отвлекается на «греховные удовольствия». Ведь позднее новое время – это апогей индустриального производства, требующего дисциплинированных работников-«винтиков» (вспомним «Новые времена» Чарли Чаплина). Труд становится в высшей степени обезличенным и отчужденным. Стремясь хоть на миг вырваться из серой рутины, наемные рабочие стремятся после монотонной и утомительной работы «отведать» дешевых удовольствий. Однако потребление «вредных благ» разрушает их ценность как работников. Поэтому элита начинает юридически ограничивать их потребительское поведение, принудительно заставляя работников сохранять свой человеческий капитал.

Интересно отметить, что усиление в западных странах юридических запретов в конце XIX в. резко диссонировало с развитием экономической теории. В научном экономическом сознании после «маршаллианской революции» 1870-1890-х гг. полностью победила либеральная идеология, требующая свободы выбора потребителя. И в это же самое время обыденное экономическое мышление начинает подчиняться прогибиционизму, требующему ограничить потребительский выбор.

Если верна наша гипотеза о том, что криминализация «вредных благ» является экономическим институтом, основанном на неформальных ценностях, то эта запретительная система должна демонтироваться скорее по мере изменения культурных стереотипов, чем по мере снижения объективного вреда от потребления «вредных благ». Действительно, тенденция именно такова.

Когда с 1960-х гг. на Западе пуританские ценности начали сменяться гедонистическими, то система административных запретов на производство и потребление «вредных» товаров и услуг тоже стала постепенно демонтироваться. Хотя в 1980-е гг. началась эпидемия СПИДа, наиболее опасная как раз для потребителей наркотиков и сексуальных наслаждений, это вовсе не остановило ни тенденции к легализации наркотиков, ни тенденции к легализации проституции. Поскольку в ближайшие десятилетия в странах западноевропейской цивилизации ожидается продолжение сдвига от пуританства к гедонизму (или, по крайней мере, толерантности), то начавшееся движение к «обществу без запретов», вероятнее всего, будет продолжаться.

Не случайно начало сдвигов в правоохранительной деятельности совпало с развертыванием НТР. Складывающемуся постиндустриальному обществу уже не нужен работник-«винтик», чье поведение диктуется внешними запретами. Теперь производству нужен инициативный самообучающийся индивид, способный к нестандартному поведению и личной ответственности. Соответственно, прогибиционизм как экономический институт перестает быть необходимым.

Действующая в современном обществе объективная тенденция к разрушению исторически обусловленных запретов на производство «вредных благ» заставляет по-новому взглянуть на роль теневой экономики в развитии общества.

Автору уже приходилось писать о том, что теневая экономика является не инородным, а вполне органическим элементом хозяйственной жизни общества, выполняющим не только деструктивные, но и конструктивные функции. (См., например: Латов Ю.В. Экономика вне закона. Очерки по теории и истории теневой экономики. М.: МОНФ, 2001.) Одной их них является институциональная инновация, создание новых «правил игры». В частности, теневая экономика создает новые рынки, разрушая ветшающие культурные стереотипы и юридические запреты, реализуемые правоохранительными органами.

Выполняемую теневой экономикой функцию институционального инноваторства можно проследить, например, по развитию коммерческих отношений в сферах, связанных с распоряжением человеком своим телом. Речь идет о таких видах деятельности, как производство абортов, эвтаназия, проституция и торговля трансплантантами.

Во всех четырех видах деятельности в XIX-ХХ вв. складывалась однотипная ситуация: есть спрос на определенный товар или услугу, есть и добровольное (преимущественно или хотя бы частично) их предложение, однако куплю-продажу официально запрещают, правоохранительные органы ведут борьбу с теневым рынком. Главным основанием для запрета являются этические стереотипы (как правило, связанные с христианской моралью), ограничивающие свободу распоряжаться «богоданной» жизнью и телом. Хотя сами эти стереотипы восходят к библейским временам, их юридическая формализация завершилась лишь в первой половине ХХ в. В результате первоначально легальные проституция и производство абортов ушли в теневую экономику.

В современном мире (особенно, после «молодежной революции» 1960-х гг.) моральные нормы, запрещающие взрослым правоспособным людям распоряжаться своей жизнью и своим телом, перестали восприниматься как общепринятые. Более того, прогресс медицины сделал возможным такие принципиально новые услуги, как облегчение ухода из жизни и пересадку человеческих органов от донора. Однако формальные нормы права по-прежнему карали за нарушение «естественных» табу. Поэтому старые отрасли (проституция и производство абортов) продолжали оставаться нелегальными, а новые отрасли (коммерческая эвтаназия, торговля органами и тканями для трансплантации) изначально рождались в сфере теневой экономики.

Поскольку речь идет о запрещенных товарах и услугах, то криминальные аборты, помощь в добровольном уходе из жизни, оказание сексуальных услуг и торговля человеческими органами вошли в «черную» (криминальную) теневую экономику.

На революционно-прогрессивную функцию, которую может выполнять теневая экономика, впервые обратил внимание перуанский экономист Эрнандо де Сото, описавший рождение капитализма как «бунт» неформальных предпринимателей раннего нового времени против запретов меркантилистского государства (де Сото Э. Иной путь. Невидимая революция в третьем мире. М.: Catallaxy, 1995). Аналогично, расширение теневой коммерческой деятельности, связанной с распоряжением своим телом, постепенно меняет общественные умонастроения, подготавливая постепенную отмену запретов.

Аборты в настоящее время легализованы почти во всех странах мира (хотя, скажем, в США после легализации абортов в 1973 г. продолжаются острые дискуссии о ее правомерности). Коммерческая проституция в последние годы становится легальной отраслью экономики во все новых странах мира – не только в Голландии, но и в Германии, Турции и т.д. По данным Euthanasia Research & Guidance Organization, эвтаназия уже является легальной в Швейцарии, в американских штатах Орегон и Калифорния (США), Бельгии, Франции, Финляндии, Уругвае, Японии, Израиле и Нидерландах. Что касается торговли трансплантантами, то в одних странах она прямо запрещается (в т.ч. в России), в других законодательство по этому поводу вообще отсутствует. Тем не менее, многие врачи выступают за легализацию торговли человеческими органами. (Конечно, речь идет о торговле со специальными ограничениями – точно также как водку и папиросы не продадут любому желающему.)

Итак, под влиянием теневой экономической деятельности в ряде стран уже родились такие легальные отрасли сферы услуг, как производство абортов и секс-бизнес. Возможно, что в ближайшие годы к ним добавятся помощь в уходе из жизни и торговля трансплантантами.

Можно привести и другие примеры, когда новая отрасль экономики первоначально была легальной, потом признавалась «порочной» и криминализировалась, долгое время развивалась в теневом секторе, но затем постепенно вновь становилась легальной. Так было, например, в США с игорным бизнесом и с производством и торговлей спиртными напитками. По схожей траектории развивается в XVIII-XXI вв. наркоторговля.

Таким образом, на мой взгляд, работникам правоохранительных органов и медицинских организаций России надо уже сейчас готовиться к демонтажу устаревшего прогибиционизма, к формированию новых отраслей бизнеса. Согласен с Андреем Степановичем Акопяном, что нашей стране не обязательно стремиться быть пионерами в этих довольно щекотливых вопросах. Но при этом надо стремиться не оказаться и отстающими.

Ссылка на документ




Category Categories: Наркополитика - прошлое | Tag Tags: , , | Comments


Пожертвовать на деятельность Фонда:

Сумма (руб.):
Ф.И.О.:
E-mail:
Тип платежа:
Назначение:


Запрещение наркотиков в США: издержки, последствия и альтернативы
Март 14th, 2010

Статья принадлежит перу Этана Надельмана, видного представителя американского антипрогибиционистского движения, и является одним из наиболее комплексных изложений аргументов противников политики запрета наркотиков.

К вопросу об истории распространения наркотиков: опиум и гашиш
Май 1st, 2010

Чтобы понять причину тотальной наркотизации современного общества, необходимо обратить взор к предшествующим культурам. И тогда мы увидим принципиальное отличие в индивидуальном и общественном подходе к наркотикам в прошлом и настоящем.

Прогибиционизм — между биоэтикой и теневой экономикой
Май 1st, 2010

С конца XIX в. в развитых странах Запада началось неуклонное наступление прогибиционизма, апеллирующего не столько к религиозным, сколько к "общечеловеческим" моральным ценностям. В конце XIX в. в правовых системах европейских странах закрепились запреты на производство абортов и на организацию азартных игр. Так, в США аборты были полностью запрещены в 1880 г., запрет проституции завершился к 1917 г. В начале ХХ в. формируется национальное и международное законодательство, запрещающее наркотики: процесс, начавшийся Гаагской конвенцией 1912 г. по опиуму, завершился в 1961 г. Единой Конвенцией о наркотических веществах. Некоторые страны в первой трети ХХ в. сделали попытки запретить потребление даже алкоголя (можно вспомнить "сухой закон" в США 1920-1933 гг.), но этот запрет очень быстро доказал низкую эффективность. Ю. Латов (ГУ Высшая школа экономики) размышляет о сути прогибиционизма и о перспективах изменения политики.







Материалы изданы и (или) распространены некоммерческой организацией, выполняющей функции иностранного агента.