English
Помочь фонду!

Милиция и наркопотребители в России: риск, страх и структурное насилие

Данная статья является неофициальным переводом статьи,
опубликованной в журнале
Substance Use & Misuse, 45:813–864
Copyright © 2010 Informa Healthcare USA, Inc.
ISSN: 1082-6084 (print); 1532-2491 (online)
DOI: 10.3109/10826081003590938
Перевод предназначен для некоммерческого использования

Аня Саранг1, Тим Родз2, Николас Шон3 и Кимберли Пейдж4

1. Фонд содействия защите здоровья и социальной справедливости им. Андрея Рылькова, Москва, Россия.
2. Центр исследований в области наркотиков и поведения, связанного со здоровьем, Департамент Общественного здоровья и политики, Лондонская школа гигиены и тропической медицины, Лондон, Соединенное Королевство.
3. Центр исследований в области профилактики СПИДа, Департамент медицины, Университет Калифорнии, Сан-Франциско, США.
4. Отделение превентивной медицины и общественного здоровья, Университет Калифорнии, Сан-Франциско, США.

35869_137728689571010_137727872904425_415058_3095409_nРезюме: Мы провели глубинные интервью с 209 потребителями наркотиков в 3 городах России: Москве, Барнауле и Волгограде. Нас интересовал взгляд потребителей на вопросы ВИЧ и рисков, связанных со здоровьем. Однако основной темой рассказа потребителей стало то, как действия правоохранительных органов препятствуют сохранению здоровья и человеческого достоинства. Анализ интервью показывает, что правоохранительные практики попирают права и здоровье людей не только напрямую, но и косвенно — через порождение социальных страданий.

Повседневная жизнь потребителей наркотиков пронизана страхом и террором, порождаемых повсеместными незаконными практиками милиции. Эти практики носят различный характер: от рутинных (арест без юридического обоснования; подбрасывание улик с целью проведения ареста или задержания; вымогательство денег или наркотиков; изнасилование секс-работниц) до экстремальных (физическое насилие с целью получения «признаний» или как акт нравстрвенного наказания, пытки). Концепция милицейского «беспредела» – то есть представление о том, что действия сотрудников милиции не ограничены ни моральными, ни законными рамками, стала ключом к пониманию механизма самоподдерживающегося страха и террора, интернализованной стигмы и фаталистического принятия риска. «Милицейский беспредел» рассматривается нами как форма структурного насилия, способствующая развитию «болезни угнетения». Однако мы также идентифицировали случаи сопротивления этому гнету, основанные на стратегиях сохранении достоинтва и надежды. Надежда на изменение является личностным ресурсом снижения риска, а также ухода, хотя бы ненадолго, от социальных страданий. Будущие наркополитики и поддерживаемые ими действия государств должны строиться на продвижении ценностей общественного здравоохранения, прав человека, надежды и человеческого достоинства.

Ключевые слова: Инъекционное потребление наркотиков; права человека; наркополитика; ВИЧ; риск; страх; правоохранительные органы; Россия; структурное насилие.

Мы посвящаем эту статью светлой и любящей памяти Валеры (Хрыча) Белявцева – поэта и бродяги из Тольятти.

“ГУЛАГ жив, понимаете? И такое может случиться с каждым из вас. Система таким образом сделана, что любой невиновный человек может быть схвачен и обвинен в любом преступлении. Пока это общество терпит такую расправу, каждый из вас может стать жертвой… “
Василий Алексанян, политический заключенный, умирающий от СПИДа,
перед судебным разбирательством 1 февраля 2008 г.

«В Москве прошла акция против избиения людей милиционерами. Ее участников избили милиционеры».
Newsru.com, 11 апреля 2008 г.

Введение

В марте 2009 года (11 лет спустя после Двадцатой специальной сессии Генеральной ассамблеи ООН, на которой была подписана Политическая декларация по наркотикам) представители государств встретились, чтобы оценить, насколько была достигнута заявленная в Декларации цель «ликвидировать или значительно сократить незаконное производство, продажу и транспортировку психотропных веществ» к 2008 году (UNGASS, 1998). Стратегии, выбранные странами-участниками для достижения этой амбиционной цели, определяются тремя основными международными соглашениями: Единая конвенция по наркотикам 1961 г. (согласно внесённым в 1972 году поправкам); Конвенция по психотропным веществам 1971 г. и Конвенция 1988 г. против нелегальной транспортировки наркотиков. В этих конвенциях превалирует правоохранительный подход к проблемам, связанным с наркотиками. Согласно этому подходу приоритетными являются сокращение поставок и спроса на наркотики посредством запрета и наказания для тех, кто вовлечён в нелегальную торговлю, в том числе и тех, кто хранит наркотики для личного употребления (Elliot и др., 2005; Levine, 2003). Новая Политическая декларация по наркотикам, одобренная Генеральной Ассамблеей ООН в 2010 г. на последующие 10 лет, подтверждает основную направленность Декларации 2008 г.

Эффективность современной глобальной наркополитики, основанной на контроле со стороны правоохранительных органов, давно подвергается сомнению (Westermeyer, 1976; Seccombe, 1995; Wolfe and Malinowska-Sempruch, 2004). Кроме того, что на фоне глобализации потребления наркотиков политика прогибиционизма не может обеспечить достижение своей главной цели (ликвидации наркотиков и их потребления), все больше возрастает обеспокоенность «побочными эффектами» данной политики, связанными с многочисленными нарушениями прав человека и увеличением многих рисков для жизни и здоровья потребителей (Csete, 2007; Csete and Wolfe, 2008; Wolfe, 2004). Всё это указывает на необходимость более глубинного исследования того, как именно экономические и политические учреждения на местном, национальном и международном уровнях создают экономические и социальные условия, способствующие формированию неравенства и вреда здоровью (Krieger, 2005, 2008; Rhodes, 2009).

Система уголовной юстиции — один из наиболее явных и задокументированных механизмов репродукции социальных страданий и рисков здоровья, связанных с наркопотреблением (Rhodes, 2009). Существует множество научных исследований, указывающих на влияние страха перед правоохранительными органами на усугубление ятрогенных эффектов употребления наркотиков, таких как ВИЧ, передозировка, туберкулёз, бактериальные инфекции и насилие (Friedman et al., 2006; Kerr et al., 2005; Miller et al., 2008; Rhodes et al., 2003, 2008; Shannon et al., 2008a,b; Werb et al., 2008). Места лишения свободы воплощают собой физическое пространство среды риска, способствующее распространению ВИЧ, туберкулёза и других заболеваний. Как и в случае с другими видами правоохранительных практик, их влиянию особенно подвержены различного рода меньшинства (Bourgois, 2003; Galea and Vlahov, 2002; Lemelle, 2002).

Важно отметить, что ятрогенные эффекты наркополитики могут быть как прямыми, так и косвенными. Таким образом правоохранительные практики в отношении уязвимых групп представляют собой наделенную законным статусом форму социальной и моральной регуляции, которая может выражаться как в рутинных техниках надзора, так и в применении насилия (Cooper et al., 2005; Rhodes et al., 2008). Практики правоохранительных органов могут продуцировать и значительно усиливать социальную несправедливость, страхи и неравенство. В сочетании с другими инструментами структурного насилия они поддерживают среду риска и социальных страданий (Rhodes, 2009). Структурное насилие отличается от индивидуального или непосредственного насилия тем, что является характеристикой социальных структур, посредством которых «неравные силы» формируют «неравные шансы на жизнь» (Galtung, 1990: 291). Примерами тому могут служить бедность, расизм и половая дискриминация. Каждое из этих явлений сковывает потенциал агента (активного действия со стороны субъекта), что в свою очередь ведёт к неравным возможностям и несоразмерным социальным страданиям маргинализированных слоёв населения (Farmer, 2005). Институционализация и рутинная интернализация структурного насилия может снивелировать его до состояния незаметности (Scheper-Hughes, 1996; Farmer et al., 1996). Сингер (2004) указывает на связь между структурным насилием и «болезнью подавления», которую он определяет как «продукт воздействия страдания, вызванного неправильным социальным обращением», вид «расстройства, связанного со стрессом», возникающего в социальной среде, подавляющей индивида и способствующей интернализации повседневных проявлений структурного насилия. Таким образом структурное насилие воплощается в виде болезни подавления (Krieger, 2008), и усугубляет риски для здоровья и неравенство посредством занижения самоэффектитвности индивида, самобичевания, страха и беспокойства, ограниченных ожиданий, фатализма и «рискованного поведения» (Singer, 2004; Rhodes et al., 2005). В этом контексте употребление наркотиков может рассматриваться как форма «самолечения» болезни подавления, способствующего «заглушению боли», «химическому вмешательству» и предоствляющего «решение проблем» (Singer, 2001). Всё большее число эпидемиологических данных подтверждает, что употребление наркотиков, в том числе рискованные практики, усугубляются в контексте социальной дискриминации и социального стресса, обусловленного средой повышенного риска, в том числе в связи с социальным террором (Vlahov et al., 2004; Richman et al., 2008; Gee et al., 2007; Siapush et al., 2008; Peretti-Watel., et al., 2009).

В то время как различные государства имеют определенную степень автономии в интерпретации и осуществлении наркополитики, определенной рамками международных Конвенций по наркотикам, в России, с её историей подавления индивидуальных прав государством, делается большой упор на правоохранительные силы как механизм социального контроля и всепроникающего надзора (Applebaum, 2003; Lipman, 2005). В России существует понятие «наркологии» — это наука и практика лечения наркозависимости, которая ответвилась от психиатрии и исторически была связана с различными механизмами социального контроля, включая правоохранительные органы (Elovich and Drucker, 2008). Тесная связь между наркологией и правоохранительными органами сохраняется и по сей день (Bobrova et al., 2006). Возможность получить лечение в наркологическом диспансере предполагает постановку на наркологический учет, который приводит к ограничению ряда гражданских прав, таких как, например, трудоустройство, а также к наложению социальной стигмы (Bobrova et al., 2006). Эффективность подходов российской наркологии к лечению наркозависимости (которые смоделированы на основе методов алкогольной детоксикации) остаётся сомнительной: уровень рецидивов очень велик, и общая эффектитвность лечения очень низка. Ситуация усугубляется тем, что на федеральном уровне запрещено использование метадона и бупренорфина для проведения заместительной терапии, которая представляет собой основной международно-признанный подход к проблеме опийной зависимости (Elovich and Drucker, 2008; Mendelevich, 2004; Human Rights Watch, 2007). Данная политика зиждется на понимании того, что позиционирование наркозависимых как пациентов может подорвать общераспространенный дискурс, подчеркивающий их статус «преступников» (Elovich and Drucker, 2008).

Несколько поведенческих исследований, проведенных в России, четко продемонстрировали, как милицейские практики формируют среди потребителей инъекционных наркотиков (ПИН) всепроникающую атмосферу риска, страха задержания, штрафа или ареста, что, в свою очередь, приводит к нежеланию носить с собой иглы и шприцы и увеличению риска их совместного использования (Rhodes et al., 2003). Сами сотрудники милиции подчеркивают важность усиленного контроля за ПИН, поддерживаемого статьями Уголовного и Администратитвного Кодексов (Rhodes et al., 2003, 2006). В то же время ответ общества на эпидемию ВИЧ среди ПИН крайне ограничен, а политика и инфраструктура общественного здравоохранения в данной области опираются исключительно на международную финансовую помощь (Sarang et al., 2007; Wolfe, 2007). Чиновники и медики не разделяют концепцию «снижения вреда», которая до сих пор воспринимается некоторыми людьми и структурами как «пагубное влияние Запада». Вместо этого политический и общественный дискурс опирается на нормативное социальное конструирование потребителей наркотиков в качестве непродуктивного, опасного и преступного слоя общества (Tkathchenko-Schmidt et al., 2008; Elovich and Drucker, 2008; Wolfe, 2007).

Упование на правоохранительные органы и пренебрежение подходами общественного здравоохранения поддерживают среду риска ВИЧ и влекут за собой нарушение прав человека на здоровье. Эти нарушения становятся возможны вследствие поддержания строгих законодательных ограничений в отношении хранения и употребления наркотиков. Карательный дух антинаркотического закона в сочетании со слабым исполнением антикоррупционного законодательства ведет к относительной автономии и безнаказанности правоохранительных органов, которые вольны применять свои собственные «неписанные законы» (Burris et al., 2004). Правозащитные организации описывают антинаркотическую политику в России как криминализующую, стигматизирующую и дегуманизирующую в отношении потребителей наркотиков (Human Rights Watch, 2004, 2007). Всё это происходит на фоне одной из мощнейших эпидемий ВИЧ, связанных с инъекционным употреблением наркотиков, продолжающегося стремительного распространения ВИЧ среди ПИН и высокого уровня распространения инъекционного употребления в населении (Platt et al., 2004; Dolzhanskaya, 2006; Laetitia et al., 2000; Rhodes et al., 1999).

Методы

С мая по октябрь 2003 года было проведено крупномасштабное исследование среди потребителей инъекционных наркотиков с использованием смешанных методов в трёх городах России: Москве, Барнауле (Западная Сибирь) и Волгограде (юг России) (Rhodes et al., 2006). Качественные методы данного исследования уже были описаны подробно в других публикациях (Sarang et al., 2006, 2008). Говоря кратко о качественном компоненте, отметим, что ПИН рекрутировались методом снежного кома аутрич-работниками (обученными для сбора данных). Набор также проводился посредством социальных сетей ПИН, оказавших доверие и готовых к сотрудничеству. В опрос включались люди, сообщившие о том, что употребляли наркотики не более четырёх недель назад.

Сбор данных осуществлялся посредством полуструктурированных интервью с использованием тематического гайда, включавшего следующие темы: употребление наркотиков, рискованное поведение, доступность медицинских услуг. Все интервью проводились обученными аутрич-работниками, записывались на аудиокассету и дословно расшифровывались. Анализ был индуктивным и тематическим, с тематическим кодированием на уровне описаний участников. Кодирование проводилось во время и после сбора данных. Во время сбора данных практически сразу стало очевидно, что тема работы правоохранительных органов проявляется как доминантная в нарративах участников о риске и управлении рисками. Также сквозными стали связанные темы страха, стигмы и жестокости. Кодирование и анализ интервью осуществлялось первым автором с использованием программного обеспечения MaxQDA 2M для анализа качественных данных.

Этика

От всех участников было получено письменное информированное согласие. Никакие личные данные участников не были получены или записаны. Все имена, звучавшие в интервью, были опущены или изменены в ходе расшифровки. После расшифровки все звуковые записи были уничтожены. Данное исследование было одобрено Этическим комитетом Риверсайд (Имперский Колледж, Лондон, Великобритания), а также на местном уровне – Национальным научным центром наркологии Министерства здравоохранения РФ, Администрациями Алтайского края и Волгоградской области. Исследование было ориентировано на получение косвенной выгоды участниками за счёт развития сервисов в каждом из трёх городов.

Характеристики выборки

Всего в исследовании приняли участие 209 ПИН; 56 в Москве, 83 в Волгограде и 70 в Барнауле. Средний возраст участников составил 26 лет (15 — 56 лет), большая часть участников — мужчины (67%). Большинство употребляли героин (66%), 18% — кустарный метамфетамин («винт») и 7% — кустарные опиаты («ханка»). Средний стаж употребления инъекционных наркотиков среди участников составил 7.2 лет (0-39). Около трети участников (32%) сообщили, что употребляют наркотики ежедневно. Около 22% опрошенных отметили, что за последние 4 недели они использовали иглу или шприц, ранее использованные кем-то другим. Примерно три четверти участников (76%) сообщили об опыте ареста в связи с наркотиками. Около трети (35%) и почти каждый второй мужчина (46%) отбывали наказание. Более половины участников (55%) когда-либо проходили лечение от наркотической зависимости. Около 18% опрошенных в Москве, 10% в Барнауле и 4% в Волгограде сообщили о своем положительном ВИЧ-статусе.

В то время как цель нашего исследования состояла в выявлении и понимании причин рискованных практик с точки зрения ВИЧ, тема влияния правоохранительных органов на жизнь потребителей доминировала во многих интервью. Детальному рассмотрению этой темы и посвящена данная статья. Наши данные показывают, как милицейские практики, в том числе незаконные, порождают в повседневной жизни наркопотребителей атмосферу страха и террора, которая определяет стратегии выживания и ответа на риски. Кроме того, становится очевидным, как действия милиции способствуют усугублению стигмы, чувства бессилия и фаталистическому принятию риска. Однако мы также идентифицировали случаи сопротивления этому гнету, основанные на стратегиях сохранении достоинтва и надежды. Мы делаем вывод о том, что надежда на изменение является важным ресурсом снижения риска и ухода, хотя бы ненадолго, от всепроникающих социальных страданий.

Страх и террор

Потребители наркотитков во всех трёх городах отмечали, что доступ к стерильным иглам и шприцам через аптечную сеть и, в меньшей степени, через программы игл и шприцев (ПИШ) не представляет собой большую проблему (Sarang et al., 2008). Несмотря на это, почти четверть ПИН сообщили, что за последние 4 недели они пользовались иглами или шприцами, ранее использованными кем-то другим. На вопрос почему, многие отвечали, что причиной рискованного поведения был страх столкновения с милицией:

Страх! Страх – самая основная причина. Это не только страх, что тебя поймают, а страх того, что тебя поймают, и ты не сможешь раскумариться. То есть, мало того, что тебя напрягут и снимут с тебя денег, так ты ещё останешься на ломках. И ты употребишь, используя уже любой шприц. [Женщина, 22, Москва]

Страх перед милицией нагнетался за счет ощущения нахождения под постоянным контролем, сила и проникновение которого воспринимались как неограниченные. Частной жизни здесь просто нет места – от милиции ничего не скрыть:

От них не спрячешься, все эти «тайные места» — никакие не тайные. От них ничего не скроешь, они все о нас знают, они практически каждого наркомана знают в лицо. От них не скроешься.

Страх и террор проявляют себя в различных действиях правоохранительных органов, многие из которых незаконны. Они выражаются в различных формах жестокости (как непосредственной физической, так и символической) и являются неотъемлемой частью повседневной жизни и выживания. Ниже мы описываем основные из этих практик.

Незаконный арест

Незаконные аресты воспринимались респондентами как нечто само собой разумеющееся. Из их рассказов становится понятным, что фактически милиции не требуется какого-либо формального повода для того, чтобы кого-либо задержать или арестовать. Подобное положение вещей характеризуется концепцией «беспредела» — то есть отсутствия каких-либо ограничений. Для большинства опрошенных тот факт, что действия милиции не имеют никаких моральных и законных рамок, и что она обладает неограниченной властью, воспринимался как нечто само собой разумеющееся. Поводом для задержания и обыска может служить что угодно — то, что ты молодой; выглядишь, как наркоман; или находишься не в том месте и не в то время. Хотя само по себе употребление наркотиков не является уголовным правонарушением, даже следы от инъекций могут служить достаточной причиной для задержания:

У меня была одна дырочка от инъекций, и друг мой — то же самое. Ну и нас прямо у метро, сразу: «Молодые люди, предъявите ваши вены». То есть без проверки документов, а просто — «предъявите ваши вены». И такие… «Пройдемте за палатку для обыска личных вещей».

Закон на бумаге имеет мало общего с тем, как его применяют на практике:

За употребление не сажают, сажают за хранение, перевозку… Это бумага написана, что не сажают, а если работник милиции знает, что ты уколотый, уверен, что ты под кайфом, это считай — все: или отдашь деньги, или отдашь свободу. Он подойдет к тебе и скажет: «Слышь, давай деньги». Ты скажешь: «Как, за что давать деньги?». «За что?! Ты вмазанный! Ты говоришь, не сажают за это — сейчас посадим». «За что посадим, ничего нету!». «Ничего нету?? Сейчас будет!» Из кармана достанет, положит тебе в карман — и все. [Мужчина, 32, Москва]

Арест и задержание потребителей наркотиков позволяют милиции получать доход в виде взяток и выполнять квоту по количеству арестов. Как было отмечено в предыдущих исследованиях в других российских городах, наркопотребители являются лёгкой добычей для милиции (Rhodes et al., 2006). Правоохранительные органы уделяют гораздо больше внимания потребителям наркотиков, чем продавцам: «Милиция обычно не задерживает барыг, потому что барыги платят им деньги, они берут наркоманов». Таким образом, по мнению наркопотребителей, суть работы правоохранительных органов состоит в том, чтобы их задерживать:

В основном милиция стоит где-то возле точки, знает, где продают наркотики. Наркоман заходит туда, берет наркотик, выходит оттуда, и его сразу принимают. Это такое самое распространенное явление. [А зачем они принимают наркоманов?] Это ихняя работа! Ихняя работа. Они отчитываются, наверное, насколько я знаю. Это работа ихняя. Они работают так, задерживают наркоманов. [Женщина, 23, Волгоград]

Подбрасывание улик

По словам респондентов наиболее эффективным способом получения оснований для ареста является подброс улик:

С них-то требуют, наркоманов чтоб привозили, там хотя бы одного в день. А их где взять? Они еще больше подкидывать начинают героин… ты даже еще не купил, еще даже в дом не зашел, он [сотрудник милиции] у тебя деньги заберет, положит тебе в карман героин, наручники оденет и привезет. Естественно, скажет, что ты купила, и он тебя поймал. Ты будешь отпираться, но кому поверят? [Женщина, 26, Барнаул]

Подбрасывание наркотиков воспринималось как обыденное явление. Подобные действия, хоть и незаконные, появились в результате структурного давления и вошли в повседневную рутину работы милиции. Наркопотребители относились к этому с пониманием:

На Яме [месте продажи наркотиков] каждый день они кому-нибудь да подкидывают…Им же надо зарплату получать, и вот — задерживают. Подкинут — и звездочку на погон. [То есть из-за звездочки, из-за премии подкидывают?] Ну, не из-за премии, ну а… я уж так сказал… работа. [Мужчина, 23, Барнаул]

Типичная «процедура» ареста, описанная во многих интервью, выглядела примерно так:

Они встретили меня на улице, надели на меня наручники, привезли в отдел, положили в карман ханку, вызвали понятых и завели дело. Посмотрели, что у меня есть проколы. Какая разница, все равно наркоман, колешься — все. Свою втолкали и просто там, для галочки. [Мужчина, 29, Барнаул]

В связи с общепринятой практикой подбрасывания наркотиков поиск «настоящих» улик представлялся для сотрудников правоохранительных органов ненужной обременительной обузой. Для потребителей наркотиков это имеет серьёзные последствия, в числе которых — лишение свободы:

Я сидел. В малолетке. [А как это произошло?] Ну, они меня увидели, догнали. Ну и всё. «Взял?» — говорят?. «Да нет, долг отдал». «А ты не обманывай». «А я на самом деле долг отдал». «Ну, поехали с нами». В отдел вызвали, ну и мне засунули в [сигаретную] пачку. Я и всё, двое суток в КПЗ отсидел, отпустили. А потом опять два месяца спустя иду, и опять легавые. И это, они мне опять подкидывают, связывают вот так всего, чтоб я не мог вытащить, в отдел везут и опять находят. Ну и всё. [Мужчина, 21, Барнаул].

Вымогательство

Вымогательство также описывалась как обыденная практика. Взятки сотрудникам правоохранительных органов воспринимались как должное, как приемлемый способ избежания ареста или задержания: «Если я их встречаю, то просто даю 50 рублей и спокойно иду дальше»; «В наши дни милиция продаётся, дашь им сотню, и они тебя отпускают, даже если есть к чему придраться». Для потребителей наркотиков наличие денег является фактором, определяющим состояние «свободы» или «проблем». Для милиции же сфера продажи наркотиков представляет собой «золотую ниву», на которой они «пасутся».

Задерживают постоянно. Некоторые просто, как они же сами называют — «попрошайки». Они приезжают туда [на точки продажи наркотиков], ловят наркоманов и сдирают с них деньги. То есть давай сотку, и иди бери спокойно. Вот. Мы тебя не тронем. Они приезжают на «Яму», зарабатывают себе деньги на пиво. [Мужчина, 29 лет, Барнаул]

Практика вымогательства институциализирована посредством неофициальных договорённостей с наркодилерами, которые платят органам «налог». С наркопотребителей же взимается «взнос» за вход на место продажи наркотика:

Там торговали [наркотиками], может, десять, двадцать, двадцать пять домов. Именно в одном месте сосредоточены. Там все вместе получали с них. Там с цыган стригли и вневедомственная, и ППС, и ОБНОН, и город, там, и край. Все там кормились. И тут же там и наркоманов хлопали, и торговали, и продавали. [В смысле, сами милиционеры продавали?] Да. И все. [Цыганам?] Нет, наркоманам. Либо они там сидели и брали денежку. Ты приходишь, хочешь купить наркотик, подойти к частному дому. Там стоит [милицейский] Уазик, даешь ему 20-30 рублей и идешь, покупаешь. Тебя не будут трогать. Если деньги не отдал сначала, а купил наркотик и выходишь, тебя хлопнут. [Мужчина, 31, Барнаул]

Ну, вот смотри, ты видишь, стоит машина, которая ждет, пока какой-нибудь наркоман зайдет на дырку? Вход стоит 100 рублей, плати 100 рублей и проходи, пожалуйста. [Женщина, 22, Волгоград]

«Милицейский налог» стал также обычным делом для девушек-потребителей, вовлеченных в уличную секс-работу: «Они проезжают мимо, даёшь им 100 рублей, и нет проблем»; «Практически каждый день они приходят сюда, как за зарплатой». Такое повседневное вымогательство, как правило, ограничивается небольшими суммами, которых достаточно, чтобы избежать конфликта, ареста или задержания, но там, где возможно, фигурируют большие суммы денег:

Я ехала из института, зашла купить шприцы в аптеку. Когда я вышла на улицу, подошла к машине, меня окружила такая толпа, человек шесть, наверное, милиционеров. Проверили у меня документы, проверили мою сумочку, положили туда мне грамм героина. Соответственно, я им отдала почти что тысячу долларов, чтобы меня не оформляли. [Женщина, 22, Москва]

Дошла, взяла [наркотики]. Только захожу в подъезд, меня уже принимают. Меня сразу в отдел. Я там отсидела 4 дня. Мать выкупила за 3 тысячи долларов. [И тебе все равно?] И все равно дали, да. Она заплатила деньги судье, чтобы вообще не было суда. Просто отпустили меня, чтобы не было судимости. Но все равно был суд в Бутырском суде. Два с половиной года мне дали. [Женщина, 22, Москва]

Как показывает пример выше, взятки не гарантируют защиту. Тем не менее, неспособность их заплатить влечет за собой риск серьёзных последствий, включающих лишение свободы:

Она ни за что отсидела год. Ее вины в этом нет, просто ей сказали — вот тебе пакет анаши, героин, там, немножко, грамм, что ли, и еще какой-то наркотик ей подложили. «Вот, — говорят. — Выбирай, по какому ты хочешь идти наркотику». Просто ей сказали: «Плати деньги». А она говорит: «У меня денег нет». И вот они тогда ей это [подложили], это даже не ее было. Они думали получить с нее денег. А денег у нее не оказалось. А за бесплатно они освобождать нигде не хотят. И посадили ее. [Женщина, 25, Волгоград]

Потребители наркотиков могут вольно или невольно выступать в качестве информантов правоохранительных органов. Некоторых из них убеждают делать это, обещая защиту. В среде людей, употребляющих наркотики, это создает атмосферу недоверия и подозрительности, но, как и в случае со взятками, не гарантирует защиту. («Я купил [наркотики] для них и для себя, а они взяли меня, будто с поличным».

Милиция непосредственно и активно вовлечена в торговлю наркотиками в некоторых районах, но доверие между продавцами и потребителями наркотиков очень хрупкое, для многих потребителей существует серьезный риск:

Те, кто торгует, [имеют] с милицией договор, ну как там, сдают тех, кто приобретает, вот… Ну, например, покупали ханку у цыганки, ну, хорошо там ее знали, ну, тут купили ханку, ханка оказалась плохая, вообще, ну, мы ей – отдали деньги за нее, ну, героин возьмем, когда вернулись назад, ну, только начали с ней ругаться в коридоре, тут же из спальни вышла милиция и нас забрали, там прямо у нее из дома, как нам потом объяснили, что никаких возвратов и быть не может. [Женщина, 27, Барнаул]

В принципе, покупали у милиции этот же самый героин. То есть он выходит [с точки] с этим героином, они его цопают, находят этот героин, тут же да, или подкинут ему еще в добавок дозу и говорят — у тебя была доза, ты ее покупаешь за те же самые деньги, и вот то, что мы тебе положили, ты берешь уже в два раза дороже. [Мужчина, 21, Барнаул]

Физическое насилие и пытки

В то время как подбрасывание наркотиков и вымогательство небольших сумм денег вошло в норму и стало повседневной практикой, отчасти взаимовыгодной, хотя преимущества правоохранительных органов в этой ситуации очевидны, упоминались и другие действия, порождающие ужас и беспрецедентное попрание прав и закона. Их можно назвать возмутительными актами агрессии и неравенства. Речь идёт об актах физического насилия и жестокости. Физическое насилие — явление довольно частое, но оно воспринимается как норма, если не принимает экстремальный характер: «Да, это как всегда – дадут пару раз по печени, пинка под зад и отпускают», «ну немножко помнут и выкинут». Физическое насилие воспринималось как «естественное» поведение людей в форме, используемое для выбивания «признаний»:

Ну и, естественно, меня из машины достали, стекла все на фиг побили. Положили нас на землю. Минут двадцать мы лежали на снегу. Потом увезли в отдел. Его, конечно, немного побили, меня тоже, конечно, приложились пару раз в живот. Там такой кулачище, извини меня, я после первого удара…[А за что?] За то, что я… Он меня спрашивает: «Какая у тебя доза?». Я говорю: «Я не знаю». Как я ему скажу, если я только перекумарилась и только начала заново все. «Говори, какая доза». Я: «Ну, не знаю я, не знаю». Он: «Ты посмотри на свои руки, ты, поди, грамм колешь». Я говорю: «Нет». «Да». «Нет». Он говорит: «Если сейчас не признаешься, я тебе въебу». Я говорю: «Ну, если у меня правда не грамм доза?!». Он меня как переебал, я говорю: «Конечно, грамм, о чем речь!». Я эту встречу запомнила надолго. Живот у меня, конечно, болел потом. Вот такой был кулак – три моих. [Женщина, 19, Москва]

Завели в темную комнату. Какие-то бумаги мне показали. Говорят: «Читай». Я читаю, там: я, такой-то, такой-то, признаю то, что у меня было найдено, в цифрах вес написан, что у меня нашли, добровольно не отдавал. Все такое. Подписывать ничего не стал. Сначала не ударили. Даже удивился. Говорят: «Иди, покури». В такую полу мрачную комнату завели. Курю. Только дверь открывается, так в глаза свет бросается, затягиваюсь и прям ровно в уголек удар такой по морде. Ну, начинается весь процесс, там, бам, бам, бам, бам. Начинаешь говорить: «Да, да. На все согласен», потом прокуратура. [Мужчина, 23, Москва]

Беспощадность сотрудников милиции порождает ужас:

Очень боюсь, на самом деле. Меня настолько там колотят, меня там побили как следует, подбросили… Я испугалась так сильно, что две недели боялась даже думать об этом. [Женщина, 23, Москва]

Милицейское насилие может заходить очень далеко и применяться для наказания в отсутствие очевидной законной причины или логического обоснования:

Мы просто стояли [на улице], разговаривал я со своей девушкой. Подошёл милиционер и спросил у меня паспорт, потому что, ну, постоянно подходит милиционер и спрашивает паспорт. У меня паспорта не было, но ганджи [марихуаны] у меня тоже не было, всё было у девушки. Он меня повёл разобраться насчет моего происхождения в свою будку. В этой будке после того, когда они меня обыскали и ничего не нашли, они начали звонить там, смотреть мне в глаза, что-то говорить, что меня вроде, как будто бы прёт. И начали меня, короче, доставать там. Тут зашла моя девушка. Её тоже полностью обыскали, нашли пачку папирос. Всё, короче. Тут уже мы 100-процентные наркоманы, короче, и тут понеслось. Он начинает глумиться, этот мент, над моей девушкой. Он говорит, что она там у тебя сука, короче, она там у тебя гадина, короче, мразь, я её по глазам вижу, и начинает меня заводить, короче. После того, как я начинаю реагировать на всё это дело бурно, он, короче, выдёргивает меня из этой фигни и начинает бить технично по пузу, по ногам, там, по всяким таким местам, чтобы синяков особенно не осталось. После того, когда он всё это дело надоело ему, он меня повалил на пол, короче, надел наручники за спину, туда же, короче, за спину мне засунули ноги мои, короче, каким-то образом, и так я остался лежать. Я не знаю, сколько я там лежал, ну, прям, глумились из-за того, что почти не было ничего. Ну, глумёж вообще без… Ну, я не знаю, как это назвать. Это жутко просто. Фашизм самый настоящий. Это глумёж. Они прижигали руки мне сигаретами, пробовали, как они там у меня, онемели или нет. Я не знаю, я до сих пор ещё в трансе в каком-то от этого ужаса. [Мужчина, 27, Волгоград]

По словам некоторых респондентов, милиция может открыто признавать, что их действия — это «пытки», но оправдывать их как средство устрашения, необходимое для получения оперативной информации. Некоторые сотрудники изобрели свои собственные инструменты или методы пыток. Вот несколько примеров:

Зима была. Вечер, уже темно. Они нас с распростертыми объятьями в автобус. И давай. Один спрашивает: «Говори, где взял». Я говорю: «Ничего не знаю». Ну, он говорит: «Сейчас пытать будем». Он тогда достает деревянные обрубки, а в каждом по две дырочки, и насажены они на шнурок кольцом. Вот он их вставлял между пальцев и говорил: «Я тебе сейчас кости ломать буду, говори, ханку у кого брал». Ну, и начал крутить, затягивать. [Мужчина, 28, Барнаул]

Такой майор милиции был, награжден орденом «За личное мужество», отличался особой жестокостью к наркоманам, то есть он их считал животными, и там «Я привез вам тело», он так говорит, или там «туловище», у него такие там термины. У него такая жесткая нелюбовь, там частенько мог противогаз надеть, там с пепельницей, знаете, прикол в негра играть — надевают противогаз, пережимают шланг, дышать становится неудобно, потом так раз пепельницу резко подставляют, морда такая черная вся. Потом он практиковал еще такую вещь с телефоном, такой старый телефон с крутилкой, к нему 2 провода оголенных, тряпочку мокрую на живот, два провода, и давай его крутить. Это, конечно, не смертельно, но довольно ощутимо, то есть остаются такие красные ожоги. Просто так издевался, я, например, лично стоял часа 3 сейф подпирал у него в кабинете, в растопырку весь, у него такие методы воздействия. Стой и думай, наркотики – это плохо, да, а спорт – это хорошо. [Мужчина, 29, Волгоград]

Ну, ставят тебя, короче. Обыскивают. Опа! Нашли у тебя баян, заряженный ангидридом. Берут, тебе штаны оттягивают, туда, бамс, тебе этот ангидрид, короче. Подсральником дубинок и пошёл. [В штаны — куда? На органы половые?] Да. Да, выливали. Выливали, блин, сволочи. [Мужчина, 27, Волгоград]

Изнасилование

Свидетельства ПИН, вовлечённых в секс-работу, указывают на рутинное вымогательство не только денег, но и секса. Принудительное предоставление бесплатных услуг сотрудникам милиции называлось «субботниками». Вот как это было описано:

«Субботник» — это такая вещь, где просто могут за волосы свободно вытащить девушку из машины, не одну к тому же, там сколько их сидит, столько и вытащат, пересадить в свою машину и увезти, бесплатно там оттрахать, как хотят. Ну, как бы, могут даже избить вот так вот, то есть еще и к тому же провести вот этот вот рейд, провести по проституткам. [Женщина, 17, Барнаул]

Бывает, что в отдел [милиции] привезут, заставляют со всем отделом работать. С теми, кто находится там в это время, когда привезут. Начинаешь сопротивляться, они руки выломают, ударят, там. Естественно, девчонка не будет на них заявление писать. Там, я проститутка, меня забрали на «субботник». [Женщина, 18, Барнаул]

Последствия для риска, связанного с ВИЧ

Как отмечено в других источниках (Cooper et al., 2005; Small et al., 2006; Shannon et al., 2008; Rhodes et al., 2003, 2007), страх столкновения с милицией заставляет жертвовать безопасностью и здоровьем. Опасаясь вмешательства правоохранительных органов, потребители стараются делать инъекции как можно быстрее, не уделяя должного внимания гигиене:

Ну, конечно, стараешься сделать всё быстрее. Конечно же, не кипятишь так долго раствор, там, не начинаешь, там, возиться, там, ватки, там, переватки, там, все вот эти вот. Стараешься всё быстро, быстро, быстро, быстро, там уже на стерильность плевать. Надо быстрее всё это сделать, чтоб не вышли ни соседи, не появилась ни милиция, там, не вызвал, там, никто никого. [Женщина, 22, Москва]

Боязнь столкновения с милицией побуждает ПИН выбирать потаённые места, где отсутствуют условия для поддержания гигиены инъекций:

Я их [милицию] боюсь, и поэтому ныкаюсь. И поэтому все в грязи происходит, в подъездах. Я бы купил кайфа и совершенно спокойно поехал бы домой. И там все в цивильном виде исполнил бы, с перетяжечкой, со спиртовой салфеточкой, с набранным номером 03, на всякий случай, если я отъеду. Ну, все дела. Ну, а мне приходится с этим кайфом… Я боюсь ехать через полгорода с кайфом в кармане. Мне приходится это делать в подъезде, совершенно, там, зажимая под коленкой в поиске этой венки. [Мужчина, 31, Москва]

Как и в других городах (Rhodes et al., 2003), страх перед милицией увеличивает вероятность использования одной иглы или шприца несколькими потребителями. Обычно это происходит дома у продавца, т.к. мало кому хочется ходить по городу с наркотиками, шприцами или иглами:

В основном колются наркоманы там дома у барыги, потому что возле дома стоят ППСники или опера. Ну, и чтобы не попасться, они колются дома у нее в основном. Поэтому народу там, в принципе, много. И в основном там местные такие, постоянные. Бывает, приезжают туда из города, из других районов. Бывает, они оставляют шприцы свои, прячут у барыги дома, и нет точной уверенности, они сами точно не уверены, что ими никто не попользовался. Не известно, кто. [Женщина, 24, Волгоград]

Стигма, сопрортивление, надежда

В своих выводах мы говорим о фаталистическом принятии риска в среде ПИН. Мы полагаем, что его причиной является всепроникающий страх и террор, порождаемый действиями правоохранительных органов. Незаконные действия милиции описываются, с одной стороны, как нормальные, естественные и ожидаемые – они стали неотъемлемой частью повседневной работы милиции. С другой стороны, незаконные действия правоохранительных органов по определению лежат вне закона и разумного обоснования. Примерами крайних проявлений могут являться физическая жестокость, пытки, изнасилования. Подобные риски воспрининмаются наркопотребителями как нечто, лежащее за пределами индивидуального контроля. Их нужно просто пережить. Таким образом, принятие риска может сопровождаться низким уровнем притязаний и даже безнадёжностью. Следующая цитата взята из рассказа ВИЧ-позитивной секс-работницы из Волгограда, употребляющей наркотики, которая рассказывает о своём пути в тюрьму:

Опера поймали тебя, допустим, и для того, чтобы тебя отпустили, нужно для них что-нибудь сделать. Вот, я пообещала, что я ну в чем-то им помогу — ну там кого-то сдать, кого-то. А сделать – не сделала просто. И в следующий раз просто, когда они меня встретили, просто-напросто отвезли в отдел, продержали 2 суток в камере до тех пор, пока я сама не подписала, что, да, у меня был наркотик. А когда повели к прокурору, прокурор просто-напросто взял и арестовал. Оформили по 228 [части] первой [хранение без цели сбыта] – анаша, а когда следствие прошло, мне третью часть [хранение в особо крупных размерах с целью сбыта и организованной группой] применили. Ну, мне уже просто предложили – выбирай, вот тебе либо дорога героина, пакет анаши или пустой шприц. Я говорю, что легче. Они говорят – анаша. Я согласилась. У меня просто выбора не было, трое суток в камере продержали, двое, и ломка, и просто моральное ихнее давление, уже хочешь-не хочешь, взяла, подписала. Вот и все. Отсидела, считай, просто так, попробуй им слово сказать. [Женщина, 22, Волгоград]

Незаконные действия правоохранительных органов способствуют усугублению стигматизации – они способствуют интернализизации стигмы в виде самобичевания или стыда:

По мне они [наркоманы] хоть перемрут все. Я вообще такого мнения, то что надо основной этот дезонарий, который бегает, эти грязные свиньи, вон под Орловкой есть карьер, туда их всех вести и валить там. [Мужчина, 27 лет, Волгоград]

Потому что люди, сам знаешь, наркоманов не любят. Взять бы их всех перестрелять, например, или перевешать. [Женщина, 37, Волгоград]

Несмотря на чувство бессилия перед лицом милицейского беспредела, некоторые нарративы раскрывали примеры сопротивления. Следующий отрывок взят из истории молодой девушки из Москвы:

Меня задержали рядом с аптекой, где продавался Трамал. И, в общем, сразу засунули нам руки в карманы, не давали их вынуть. Меня в милиции раздели мужчины, вытащили всё из трусов, и сказали, что я прохожу по 4-ой части 228-ой статьи. Ну, на мои выступления по поводу того, что трамал – это в принципе не наркотическое средство, мне сказали, что вот «только что мы позвонили на Петровку, и нам сказали, что это героин, поэтому ты поедешь по четвёртой части, потому что твой друг показал, что, типа, ты ему этот героин купила в аптеке». Но я просто разозлилась на то, что они меня раздели, и решила, что мне по фигу, и я всё равно не сяду за этот трамал, я не буду им ничего платить. Сумму называли где-то 300 долларов, за которую я должна откупиться. Я не стала никуда звонить, и у меня было с собой 100 или 200 рублей, больше они не заработали. А молодой человек, с которым меня привели, заплатил 300 долларов. [Женщина, 22, Москва]

Эта история контастирует с большинством рассказов наркопотребителей, представляющих действия милиции как неизбежные и ничем неограниченные. Еще один пример демонстрирует более «спланированную» стратегию противостояния. Этот пример показывает, что даже элементарная грамотность в сфере прав человека и судопроизводства могут помочь бросить вызов «правоохранительной» бюрократической машине:

Делал я дома лекарство, выбили дверь, залетели. У меня уже был шприц в руках. Я успел только спрятать, ну, скинуть, короче [наркотик], под кровать. Они мне руки сразу просто связали, ну, как связали, грубо говоря. Препроводили в отделение милиции, там постановление показали. Оказывается, я уже осужденный, что меня уже, короче, все, я уже у начальника тюрьмы числюсь. Ну, осудили, короче, без меня. Не было ни повесток, ничего такого не было, законно это нельзя. И я на фамилию посмотрел, и, оказывается, что судья, который меня судил уже трижды. Это опять же законом не предусмотрено, чтобы один и тот же судья трижды судил человека. Вот, привезли в тюрьму. В этот же день отвезли на тюрьму. Потом, вот, я написал кассационную жалобу и через полтора месяца поехал в облсуд, и меня освободили подчистую. [Мужчина, 27, Волгоград]

Еще более часто задействуются внутренние стратегии сопротивления, направленные на сохранение чувства собственного достоинства перед лицом пренебрежения личностью (Simić and Rhodes, 2009). Они также могут помочь не поддаться фатализму и чувству безнадёжности. Хотя данные примеры указывают на низкий уровень притязаний и сильное давление на личность, в них не видно тотальной потери надежды на изменение. Такие интервью поддерживают надежду на то, что «проблема наркотиков» «должна решаться иным способом», а не «борьбой с наркоманами» или «их физическим и моральным уничтожением» [Мужчина, 33, Волгоград]. Хотя у людей осталось мало сомнений в том, что «коррупция процветает в высших эшелонах власти», им не обязательно оставлять надежду на то, что возможны взаимовыгодные отношения между государством и гражданами: «Я хочу помогать государству, и хотелось бы, чтобы оно мне тоже помогало» [Мужчина, 25, Волгоград]. Сопротивление и надежда становятся источниками самозащиты личности. В следующем отрывке человек рассказывает о своем впечатлении от участия в исследовании. Его рассказ подчеркивает символическую важность работы программ снижения вреда. В данном случае получаемый шприц рассматривается не только как материальный профилактический ресурс – его основное значение является символическим: на фоне глубоких социальных страданий он символизирует собой заботу, внимание, человечность и надежду на возможность изменений:

Я этим [своей историей] ни с кем не делился. Даже родителям столько никогда не говорил. А, вот, с тобой, вот, я сейчас разговариваю, да? Я вижу, что это не фальшь какая-то, это не какие-то там брошюрки, анкетки, о которых нам, допустим, рассказывают по телевизору. Парень у меня, короче, знакомый, ну, вот, мы с ним общались. И я был удивлен, как он это все мне рассказывал [об исследовании]: «Я поговорил с человеком, да? Когда я ему объяснил свои проблемы, то есть просто открыл душу, да? Мне дали, говорит, шприцы… Мне дали нормальные новые шприцы. Бесплатно. Я, говорит, эти шприцы взял, говорит, я шел, и, короче, говорит, я… я не мог понять, за что шприцы?? За что мне эти сигареты?» Мы общались потом, сидели, рассуждали, и я, допустим, тоже пришел к такому выводу, что кто-то все-таки пытается, да, пытается взять наркоманов, не то, что под свой контроль, а уделять им больше внимания. Не так, как это было раньше, а понимать их как-то, стараться войти в их положение. Ну, просто поговорил, просто выслушал человека, его проблемы, его беды, и не как дачку какую-то. Ну, нормально дали шприцы, дали сигареты. Он их взял. Он их взял, пришел ко мне и… он… у него на лице… я вот сначала думал, что он врет. Потому что я говорю, что это шиза. Ну, я сначала, у меня была такая, знаешь, как тень сомнения. А потом проанализировав ситуацию я подумал, что, ну, а для чего, допустим, ходить раздавать сигареты и ходить раздавать шприцы за то, что просто выслушиваешь. Значит, в дальнейшем это преследует какую-то определенную цель, да? Значит, работа-то какая-то потом будет вестись. Он говорит: «Мне дали адрес этого центра [программы снижения вреда]. Я попытаюсь даже пойти туда». То есть человек, допустим, уже поверил, да? У него уже появилась какая-то надежда, да? Что он не брошенный, там, посреди толпы людей. Что у него есть какое-то дышло, да? В которое он может пойти… [Мужчина, 19, Барнаул].

Обсуждение результатов

Наше исследование показало, что в трех городах, где оно проводилось, милицейские действия, направленные на ПИН, оказывали пагубное влияние на здоровье и соблюдение прав человека. Жестокие практики милиции не только непосредственно воздействуют на здоровье людей, они также способствуют воспроизводству повседневных социальных страданий, которые, в свою очередь, могут интернализироваться в виде самобичевания, дефицита собственной ценности и фатализма в отношении рисков. Наше исследование иллюстрирует, как практики правоохранительных органов, в частности незаконные действия милиции, нагнетают атмосферу страха и террора, которая определяет ежедневные практики избегания рисков и выживания среди ПИН.

Действия милиции способствуют воспроизведению и переживанию стигмы и связанному с ней фаталистическому принятию риска, что может представлять собой краеугольный камень в формировании поведения, связанного со здоровьем. Однако мы также идентифицировали случаи сопротивления этому гнету, основанные на стратегиях сохранении достоинтва и надежды. Это приводит нас к выводу о том, что надежда на изменение является важным ресурсом снижения риска и ухода, хотя бы ненадолго, от всепроникающих социальных страданий.

Роль страха в болезни подавления

В подтверждение исследований Сингера (2004) и других исследований в области структурного насилия (Farmer, 1997; Farmer et al., 1996) наши выводы указывают на то, что милицейские практики представляют собой источник насилия в повседневной жизни потребителей наркотиков в России. Угрозы для здоровья и благополучия ПИН со стороны милиции представляются неумолимыми и необузданными, что отражается в концепции милицейского «беспредела» — разделяемого всеми понимания того, что власть милиции не имеет рамок и ограничений. Наши данные указывают на широкий спектр незаконных действий милиции, которые питают атмосферу страха и террора в жизни ПИН. Эти практики включают в себя: арест без юридического основания, подброс улик для совершения ареста или задержания, вымогательство денег или наркотиков, использование физического насилия и пыток с целью добычи «признаний» или как акт нравственного наказания без юридического основания, изнасилование и др. Наше исследование показывает, как страх и террор, порождаемые данными практиками, способствуют переживанию «болезни угнетения». Культура страха – в отношении обнаружения, выявления, надзора, пронизывает ежедневную жизнь улицы. Террор, негласно поддерживаемый государством, является ключевым приемом структурного насилия. В отличие от международного террора, связанного с социальным стрессом на макро-уровне, влекущим за собой употребление наркотиков в качестве стратегии «химической адаптации» (Vlahov et al., 2004), наше исследование заостряет внимание на влиянии ежедневного террора по отношению к местному маргинализированному населению, который не всегда является ярко оформленным и экстремальным, но насквозь пропитывает собой повседневную жизнь людей, употребляющих наркотики.

Важно то, что милицейские практики, нацеленные на потребителей наркотиков, являются также компонентом более широкого социального неравенства. Структурное насилие становится нормализованным и интернализованным (Bourdieu, 2001; Farmer et al., 1996). Оно воспринимается как естественное положение дел, как обычное и нормальное явление (Scheper-Hughes, 1996). Интернализация социального насилия и восприятие его механизмов в качестве нормы ведет к тому, что, сами не желая того, маргинализированные группы способствуют еще большему закреплению социального подчинения (Kleinman, Das, and Lock, 1997). Сопротивляться всепроникающему насилию очень сложно. Попытки уйти от болезни угнетения, хотя бы временно – например, путем самолечения посредством употребления наркотиков, могут еще больше укреплять несправедливую социальную диспозицию и способствовать усугублению репрессий (Singer, 2004). Структурное насилие репродуцируется не только в отношениях между наркопотребителями и правоохранительными органами, но также между самими потребителями. Как нормативные процессы, механизмы структурного насилия, такие как чувство вины, стигма, самобичевание, скрываются под вуалью повседневности и зачастую остаются не замеченными.

Изменение правоохранительных практик, способствующих воспроизведению структурного насилия, особенно тяжело из-за того, что данные практики обрамлены, хотя и косвенным образом, законом, в том числе и международным. Международные Конвенции по наркотикам построены на том, что правоохранительные меры и цели снижения поставок и спроса на страновом уровне преобладают над целями общественного здравоохранения и защиты прав человека (Barrett, Lines, Schiefler, Elliott, and Bewly-Taylor, 2008; Elliot et al., 2005). Основную обеспокоенность вызывает тот факт, что Конвенции, сформулированные до эры ВИЧ/СПИДа, предоставляют политическую лазейку для стран, в которырых нарушается право на здоровье (Csete and Wolfe, 2008; Wolfe and Malinowska-Sempruch, 2004). Кроме того, стратегии, основанные на правоохранительном подходе, зарекомендовали свою неэффективность в достижении цели, очерченой Декларацией по наркотикам Генеральной Ассамблеи ООН, а именно полного уничтожения или существенного сокращения употребления нелегальных наркотиков во всем мире к 2008 г.

Российская история неограниченного угнетения со стороны государственных структур, таких как милиция, суды, места лишения свободы и психиатрические учреждения, дополняет культурный контекст, определяющий страновой ответ на проблему наркотиков, а также на другие социальные проблемы. Реформирование наркополитики должно быть направлено на фундаментальные структурные изменения, направленные на юридическую защиту гражданских прав. В этом отношении выявление и документация посягательств милиции на здоровье и права человека представляют собой важный шаг, а также важное средство, направленное на улучшение работы в области профилактики дальнейшего распространения ВИЧ (Human Rights Watch, 2007).

Надежда и достоинство

Мы говорили о том, что болезнь угнетения воплощает собой «нечеловеческие» условия повседневной жизни, которые дегуманизируют, деперсонализируют и дискредититруют людей (Goffman, 1990). В связи с этим важно обратить особое внимание описаниям нон-конформистских историй, направленных на сопротивление ятрогеннному воздействию милицейского беспредела. То, насколько широко возможно применять данное сопротивление на практике, является большим вопросом, особенно учитывая непрямое вовлечение маргинализированных групп в репродуцирование своего собственного подчинения. Тем не менее, результаты нашего исследования указывают на то, что даже в ситуации, когда перед лицом неустанных посягательств на здоровье и личность сопротивляемость им понижается, чувство собственного достоинства и надежды могут быть сохранены. Схожие наблюдения в отношении сохранения надежды и достоинства были сделаны в контексте обнищавших сообществ потребителей крэка (Bourgois, 1995), насилия по отношению к секс-работницам (Sanders, 2004; Simic and Rhodes, 2009) и структурных препятствий реализации программ профилактики и лечения ВИЧ (Barnett, 2008; Bernays, Rhodes, and Barnett, 2007; Rhodes, Bernays, and Jankovic, 2009). Сохранение надежды является важным ресурсом как индивидуальной защиты, так и для выработки стратегий социальных сетей, направленных на улучшение ситуации. Как продемонстрировал один случай сопротивления, описанный в нашем исследовании, существует необходимость во вмешательствах, направленных на то, чтобы помочь затронутым сообществам повысить осведомленность и готовность защищать свои права и участвовать в работе по защите прав и интересов на местном, национальном и международном уровнях. Обучение «равных» в области прав человека и адвокация за изменения политики должны стать неотъемлемыми компонентами снижения вреда и работы в области ВИЧ.

Будущие политики в области наркотиков должны быть переориентированы на защиту прав человека, дестигматизацию наркопотребителей и охрану их здоровья, надежды и достоинства.

Благодарность:

Данное исследование было проведено при финансовой поддержке Департамента Международного Развития Великобритании и Департамента Здравоохранения Великобритании, который предоставляет основное финансирование Центру исследований в области наркотиков и поведения, связанного со здоровьем, работающего на базе Лондонской Школы Гигиены и Тропической Медицины Университета Лондона.

Мы выражаем глубокую признательность участникам исследования и командам аутрич их трех городов, благодаря которым были проведены данные интервью, а также благодарим следующих людей: Валентину Киржанову, Ольгу Шелковникову, Вениамина Вольнова, Дмитрия Благово, Наталью Боброву, Ирину Бережнову, Эльвиру Демьяненко, Евгению Кошкину, Наталью Латышевскую, Светлану Максимову, Святослава Григорьева, Михаила Тихонова, Андрея Рылькова и Константина Вышинского. Мы также приносим благодарность Университету Калифорнии, Сан-Франциско, Центру исследований в области профилактики ВИЧ, Национальному институту психического здоровья (NIMH), P30 MH062246; Международному тренингу по исследованиям в области профилактитки ВИЧ, US NIMH, R25MH064712; и международному тренингу по исследовательским программам в области СПИДа (AITRP) Международного центра Фогарти, D43TW00003, за финансовую и техническую поддержку во время подготовки данной публикации. Первый автор также благодарит Мэтта Кертитса, Ника Бартлетта, Питера Дэвидсона, Тома Новотного, Люси Платт и Риту Сегал за их поддержку во время подготовки статьи.

Адрес для корреспонденции: Tim Rhodes, Centre for Research on Drugs and Health Behaviour, Department of Public Health and Policy, London School of Hygiene and Tropical Medicine, London, UK; Эл. почта: tim.rhodes@lshtm.ac.uk.

Библиография:

Applebaum, A. (2003) Gulag: A History New York: Doubleday.

Barnett, T. (2008) HIV/AIDS and hopelessness, Global Public Health, 3: 233-248.

Barrett, D., Lines, R., Schiefler, R., Elliott, R. and Bewly-Taylor, D. (2008) Recalibrating the Regime: The Need for a Human Rights Approach to International Drug Policy, Report Thirteen, London: The Beckley Drug Policy Foundation.

Bernays, S., Rhodes, T. and Barnett, T. (2007) Hope: a new way to look at the HIV epidemic, AIDS, 21 (Supplement 5): S5-S11.

Bobrova, N., Rhodes, T., Power, R. et al (2006) Barriers to accessing drug treatment in Russia: A qualitative study in two cities, Drug and Alcohol Dependence, 82 (Supplement 1): S57-S63.

Bobrova, N., Sarang, A., Stuikyte, R., & Lezhentsev, K. (2007) Obstacles in provision of anti-retroviral treatment to drug users in Central and Eastern Europe and Central Asia: a regional overview. Int J Drug Policy, 18(4), 313-318.

Bourgois, P. (1995) In Search of Respect, Cambridge: Cambridge University Press.

Bourgois, P. (2003) Crack and the political economy of social suffering, Addiction Research and Theory, 11: 31-37.

Bourdieu, P. (2001) Masculine Domination, Stanford: Stanford University Press.

Burris, S., Donoghoe, M., Blankenship, K., Sherman, S., Vernick, J. S., Case, P. et al (2004) Addressing the ‘risk environment’ for injection drug users: The mysterious case of the missing cop, Milbank Quartlery, 82: 125-156.

Cooper, H., Moore, L., Gruskin, S. and Krieger, N. (2005) The impact of a police drug crackdown on drug injectors’ ability to practice harm reduction, Social Science and Medicine, 61: 673-684.

Csete, J., Wolfe, D. (2008) Progress or backsliding on HIV and illicit drugs in 2008? Lancet, 371: 1820-1821.

Csete, J. (2007) AIDS and public security: the other side of the coin, Lancet, 369: 720-721.

Davis, C., Burris, S., Metzger, D., Becjer, J. and Lunch, K. (2005) Effects of an intensive street-level police intervention on syringe exchange program utilization, American Journal of Public Health, 95: 223-236.

Dolzhanskaya, N.A., Bouzina, T.S., Kozlov, A. A., Sarang, A. (2006) Knowledge and attitudes of drug treatment professionals towards HIV prevention and care activities in the Russian Federation, Heroin Addiction and Related Clinical Problems, 8: 23-35.

Elliot, R., Csete, J., Wood, E., Kerr, T. (2005) Harm reduction, HIV/AIDS, and the human rights challenge to global drug control policy, Health and Human Rights, 8(2): 104-38.

Elovich, R. and Drucker, E. (2008) On drug treatment and social control: Russian narcology’s great leap backwards, Harm Reduction Journal, 5: 23, doi: 10.1186/1477-7517-5-23.

Farmer, P. (1997) On suffering and structural violence: a view from below, in Kleinman, A., Das, V. and Lock, M. (eds) Social Suffering, Berkeley, CA: University of California Press.

Farmer, P., Connors, M. and Simmons, J. (1996) Women, Poverty and AIDS, Monroe, Maine: Common Courage Press.

Farmer, P. (2005) Pathologies of Power, Berkeley: University of California Press.

Friedman, S.R., Cooper, H.L.F., Tempalski, B., Keem, M., Friedman, R., Flom, P.L. and Des Jarlais, D. C. (2006) Relationships between deterrence and law enforcement and drug-related harm among drug injectors in U. S. metropolitan cities, AIDS, 20: 93-99.

Galtung, J. (1990) Cultural violence, Journal of Peace Research, 27: 291-305.

Galea, S. and Vlahov, D. (2002) Social determinants and the health of drug users: socioeconomic status, homelessness and incarceration, Public Health Reports, 117: S115-S145.

Gee, G. C., Delva, J. and Takeuchi, D. T. (2007) Relationships between self-reported unfair treatment and prescription medication use, illicit drug use, and alcohol dependence among Filipino Americans, American Journal of Public Health, 97: 933-940.

Goffman, E. (1990) Stigma, Harmondsworth: Penguin.

Human Rights Watch (2004) Rehabilitation Required: Russia’s Human Rights Obligation to Provide Evidence-based Drug Dependence Treatment, New York: Human Rights Watch.

Human Rights Watch (2007) Lessons Not Learned: Human Rights Abuses and HIV/AIDS in the Russian Federation, New York: Human Rights Watch.

International Narcotics Control Board (2006) Report of the International Narcotics Control for 2005, New York: INCB.

Kerr, T., Small, W. and Wood, E. (2005) The public health and social impacts of drug market enforcement: A review of the evidence, International Journal of Drug Policy, 16: 210-220.

Kleinman, A., Das, V. and Lock, M. (1997) (Eds) Social Suffering, Berkeley: University of California Press.

Krieger, N. (2005) Embodiment: A conceptual glossary for epidemiology, Journal of Epidemiology and Community Health, 59: 350-355.

Krieger, N. (2008) Proximal, distal and the politics of causation: What’s level got to do with it? American Journal of Public Health, 98: 221-230.

Laetitia, A., Carael, M., Brunet, J-B., Frasca, T. and Chaika, N. (2000) Social change and HIV in the former USSR: The making of a new epidemic, Social Science and Medicine, 50: 1547-1556.

Levine, H. (2003) Global drug prohibition: its uses and crises. International Journal of Drug Policy, 14, 145-153.

Lipman, M. (2005) How Russia Is Not Ukraine: The Closing of Russian Civil Society, Policy Outlook: Carnegie Endowment for International Peace.

Lemelle, A. J. (2002) Racialized social system and HIV infection: The case of African Americans, International Journal of Sociology and Social Policy, 22: 133-158.

Miller, C., Firestone, M., Ramos, R., Burris, S., Ramos, M. E., Case, P. et al. (2008) Injecting drug users’ experiences of policing practices in two Mexican-U.S. border cities, International Journal of Drug Policy, 19: 324-331.

Mendelevich, V. D. (2004) Subjective reasons for non acceptance of substitution therapy among Russian narcologists, Addiktology, 2: 49-56. [original in Russian]

Parker, R. and Aggleton, P. (2003) HIV and AIDS-related stigma and discrimination: A conceptual framework and implications for action, Social Science and Medicine, 57: 13-24.

Peretti-Watel, P., Seror, V., Constance, J. and Beck, F. (2009) Poverty as a smoking trap, International Journal of Drug Policy, 20: 230-236.

Platt, L., Hickman, M., Rhodes, T., Mikhailova, L., Karavashkin, V., Vlasov, A., Tilling, K., Hope, V., Khutorksoy, M. & Renton, A. (2004) The prevalence of injecting drug use in a Russian city: implications for harm reduction and coverage. Addiction, 99(11), 1430-1438.

Rhodes, T., Ball, A., Stimson, G. V., Kobyshcha, Y., Fitch, C., Pokrovsky, V. et al. (1999) HIV infection in the newly independent states, eastern Europe: The social and economic context of epidemics, Addiction, 94: 1323-1336.

Rhodes, T., Mikhailova, L., Sarang, A., Lowndes, C.M., Rylkov, A., Khutorskoy, M. & Renton, A. (2003) Situational factors influencing drug injecting, risk reduction and syringe exchange in Togliatti City, Russian Federation: a qualitative study of micro risk environment. Soc Sci Med, 57(1), 39-54.

Rhodes, T., Judd, A., Mikhailova, L., Sarang, A., Khutorskoy, M., Platt, L., Lowndes, C.M. & Renton, A. (2004) Injecting equipment sharing among injecting drug users in Togliatti City, Russian Federation: maximizing the protective effects of syringe distribution. J Acquir Immune Defic Syndr, 35(3), 293-300.

Rhodes, T., Platt, L., Sarang, A., Vlasov, A., Mikhailova, L. & Monaghan, G. (2006) Street policing, injecting drug use and harm reduction in a Russian city: a qualitative study of police perspectives. J Urban Health, 83(5), 911-925.

Rhodes, T., Watts, L., Davies, S. et al (2007) Risk, shame and the public injector, Social Science and Medicine, 65: 572-585.

Rhodes, T., Simić, M., Baros, S., Žikić, B. and Platt, L. (2008) Police violence and sexual risk among female and transvestite sex workers in Serbia: Qualitative study, British Medical Journal, 337: a811.

Rhodes, T. (2009) Risk environments and drug harms: A social science for harm reduction approach, International Journal of Drug Policy, 20: 193-201.

Rhodes, T., Bernays, S. and Janković, K. (2009) Medical promise and the recalibration of expectation: Hope and HIV treatment engagement in a transitional setting, Social Science and Medicine, 68: 1050-1059.

Richman, J. A., Cloninger, L. and Rospenda, K. M. (2008) Macrolevel stressors, terrorism, and mental health outcomes: Broadening the stress paradigm, American Journal of Public Health, 98: 323-329.

Sanders T. (2004) A continuum of risk? The management of health, physical and emotional risks by female sex workers, Sociology of Health and Illness, 26: 557-574.

Sarang, A., Stuikyte, R. and Bykov, R. (2007) Implementation of harm reduction in Central and Eastern Europe and Central Asia, International Journal of Drug Policy, 18: 129-135.

Sarang, A., Rhodes, T., Platt, L., Kirzhanova, V., Shelkovnikova, O., Volnov, V. et al. (2006) Drug injecting and syringe use in the HIV risk environment of Russian penitentiary institutions, Addiction, 101: 1787-1796.

Sarang, A., Rhodes, T., Platt, L. (2008) Access to syringes in three Russian cities: Implications for syringe distribution and coverage, International Journal of Drug Policy, 19: S25-S36.

Scheper-Hughes, N. (1996) Small wars and invisible genocides. Social Science and Medicine, 43(5), 889-900.

Seccombe, R. (1995) Squeezing the balloon: international drugs policy, Drug and Alcohol Review, 14: 311-316.

Shannon, K., Kerr, T., Bright, V., Allinot, S., Shoveller, J. and Tyndall, M. W. (2008a) Social and structural violence and power relations in mitigating HIV risk of drug-using women in survival sex work, Social Science and Medicine, 66: 911-921.

Shannon, K., Rusch, M., Shoveller, J., Alexson, D., Gibson, K. and Tyndall, M. W. (2008b) Mapping violence and policing as an environmental-structural barrier to health service and syringe availability among substance-using women in street-level sex work, International Journal of Drug Policy, 19: 140-147.

Siahpush, M., Borland, R., Taylor, J., Singh, G. K., Ansari, Z. and Serraglio, A. (2006) The association of smoking with perception of income inequality, relative material well-being, and social capital, Social Science and Medicine, 63: 2801-2812.

Simić, M. and Rhodes, T. (2009) Violence, dignity and HIV vulnerability: Sex work in Serbia, Sociology of Health and Illness, 31: 1-19.

Singer, M. (2001) Toward a bio-cultural and political economic integration of alcohol, tobacco and drug studies in the coming century, Social Science and Medicine, 53: 199-213.

Singer, M. (2004) The social origins and expressions of illness, British Medical Bulletin, 69: 9-19.

Small, W., Kerr, T., Charette, J., Schechter, M. T. and Spittal, P. M. (2006) Impacts of intensified police activity on injection drug users: Evidence from an ethnographic investigation, International Journal of Drug Policy, 17: 85-95.

Tkatchenko-Schmidt, E., Reton, A., Gevorgyan, R., Davydenko, L. and Aturn, R. (2008) Prevention of HIV/AIDS and barriers to scaling-up of harm reduction programmes, Health Policy, 85: 162-171.

Vlahov, D., Galea, S., Ahern J., Resnick, H. and Kilpatrick, D. (2004) Sustained increased consumption of cigarettes, alcohol and marijuana among Manhattan residents after September 11, 2001, American Journal of Public Health, 94: 253-254.

Werb, D., Wood, E., Small, W., Strathdee, S., Li, K., Montaner, J. and Kerr, T. (2008) Effects of police confiscation of illicit drugs and syringes among injection drug users in Vancouver, International Journal of Drug Policy, 19: 332-338.

Westermeyer, J. (1976) The pro-heroin effects of anti-opium laws, Arch Gen Psychiatry, 33: 1135-1139.

Wolfe, D. (2007) Paradoxes in antiretroviral treatment for injecting drug users: access, adherence and structural barriers in Asia and the former Soviet Union. Int J Drug Policy, 18: 246-254.

Wolfe, D. and Malinowska-Sempruch, K. (2004) Illicit Drug Policies and the Global HIV Epidemic. Effects of UN and National Government Approaches: A working paper commissioned by the HIV/AIDS Task Force of the Millennium Project, New York: Open Society Institute.

United Nations General Assembly (1998) Political Declaration on World Drug Control, UN document A/S-20/4, June 1998. http://www.un.org/ga/20special/poldecla.htm (accessed April 11, 2008).




Category Categories: Аня Саранг, Наркополитика - Россия | Tag Tags: , , , , , , , , | Comments

Правила общения на сайте

  • Аркадий

    «Будущие наркополитики и поддерживаемые ими действия государств должны строиться на продвижении ценностей общественного здравоохранения, прав человека, надежды и человеческого достоинства».
    Совсем необязательно. Вот Власть довольно точно без всяких полунамеков говорит, например, устами Евгения Брюна о том, что «Это толерантное отношение сильно мешает создать столь необходимый социальный прессинг в отношении потребителей психоактивных веществ».
    http://medportal.ru/mednovosti/main/2010/06/25/contraddict/.
    Т.е. замена толерантного отношения социальным прессингом – вот средство изобретенное специалистами в нашей стране. Кстати, вполне себе вписывается в культурную и историческую модель нашего государства. А то, что стигма интернализируется (присваивается), есть результат социального прессинга, с которым, видимо, не плохо справляются. А зарубежные исследователи в области социальной психологии подтверждают своими изысканиями успехи и эффективность наших чиновников и милиции. Грустно, но кажется, что у специалистов каких-то базовых знаний не хватает, чтобы перейти к решению задачи способом отличным от способа, продемонстрированного во времена ГУЛАГа.

  • s

    они этим пользуються и пытаються заработать


Пожертвовать на деятельность Фонда:





У них такая практика
Апрель 11th, 2012

В конце прошлой недели завершилось слушание по делу наркозависимого Евгения Конышева. Адвокату и правозащитникам фонда имени Андрея Рылькова не удалось отбить его из клешней отечественного судейства. Осуждённый за приобретение и хранение наркотиков Конышев на момент задержания не имел при себе ни денег ни героина. Это и прочие несовпадения дела не смутили судью. Сидеть Жене придётся 4 года.

Порочный союз: как партнерство США и России подрывает здоровую антинаркотическую политику
Июнь 9th, 2012

Во внешней политике иногда заключаются сомнительные союзы, но мало что может так обескуражить, как партнерство США и России в борьбе с незаконными наркотиками. Наркоцарь США Джил Керликовске (Gil Kerlikowske) и его российский коллега Виктор Иванов недавно подписали совместное заявление на Всемирном форуме против наркотиков, осудив их легализацию и призвав твердо проводить политику, основанную на «фактах и научных изысканиях». Для русских в таком лицемерном позировании нет ничего нового. А вот США, поставив свою подпись рядом с русскими в таком заявлении, сделали опасный шаг в сторону подрыва собственной репутации, а также показали, насколько легко международная политика искажает цели знающих и хорошо информированных должностных лиц.

В Совфеде предложили вводить карантин в регионах с высокой наркоугрозой
Декабрь 23rd, 2011

С инициативной объявлять карантин выступил первый вице-спикер верхней палаты парламента Александр Торшин. В прямом эфире «Русской службы новостей» он пояснил, каковы предпосылки такой меры.







Материалы изданы и (или) распространены некоммерческой организацией, выполняющей функции иностранного агента.