Фонд содействия защите здоровья
и социальной справедливости
имени Андрея Рылькова
English

Зомби-поэт Александр Дельфинов: «Во всех странах существуют похожие люди»

delf1Зомби, неонацисты, наркополитика, альтернативная культура, позднесоветская рок-музыка – обо всем этом мы поговорили с Александром Дельфиновым.
Несколько слов о собеседнике: Александр Дельфинов – поэт-перформер, социальный активист, журналист, специализирующийся на теме наркополитики. В 2001-2011 годах жил в Берлине, сейчас базируется в Москве. Обо всех остальных деталях своей жизни и деятельности Александр поведал в интервью.
— Дельфинов – это подлинная фамилия или творческий псевдоним?
— Это псевдоним. Много лет назад один мой друг, московский художник Аркадий Насонов, вдруг стал меня называть Дельфин-Дельфин-Дельфин. Это приклеилось мгновенно и моментально распространилось в тусовке. Через некоторое время меня так стали называть люди, которые меня даже не знали. Как-то так пошло: ну, вот есть такой Дельфин. Это было в 1989 году. Буквально через год я узнал, что есть еще один Дельфин, впоследствии он стал довольно известным музыкантом – посредством телевизионных сетей. И тогда, чтобы от него немножко отличаться, я приделал окончание – как к фамилии, и получилась фамилия Дельфинов. А потом мне стало интересно: есть ли такая фамилия на самом деле? Выяснилось, что такая фамилия действительно существует, у нее интересная история. Во второй половине XIX века при императоре Александре III в России проводилась довольно жесткая политика в отношении евреев, — в это время не то чтобы насильственно, но очень настойчиво проводилось крещение евреев. И вот крещеным евреям давали такие специальные искусственные фамилии: брали греческое слово и к нему приделывали русское окончание. До сих пор есть люди, которые носят такую фамилию – это потомки тех крещеных евреев. Одного очень интересного Дельфинова в истории я нашел. В Одессе была такая знаменитая бандерша – Соня Золотая Ручка. У нее была банда, и в этой банде был казначей, его звали Иосиф Дельфинов. Вот такая история.
— Ну, это – аналог происхождения фамилии. А какова этимология твоей придуманной фамилии?
— Много лет спустя я спросил моего друга, Аркадия Ивановича Насонова, что, дескать, помню, что именно ты первым стал так меня называть. Но почему? Он сказал: «Ну, потому, что ты, когда улыбаешься – похож на дельфина». Я потом и так, и эдак в зеркало смотрел: вроде похож. Когда я это рассказываю, некоторые говорят: да, похож. Другие говорят: совершенно не похож! Я могу сказать точно, что у меня исчезли какие-либо сомнения в отношении того, что животное дельфин – это связанный со мной каким-то образом тотем, когда я однажды в 1999 году оказался на Черном море. Рано-рано утром мы ночевали на берегу моря в спальниках (дикарями, что называется), я проснулся, вылез из спальника, только-только рассвело, было примерно полпятого. Я подошел к морю, вошел в него по колено – и прямо передо мной из воды стал выпрыгивать дельфин! Он очень долго прыгал совсем близко. Казалось, что протяни руку – и дотронешься до него. На самом деле, там же глубокое море – то есть там, где он прыгал – было уже глубоко. Он прыгал, не знаю, может быть, полчаса. У меня ноги в воде просто заморозились. Надо сказать, что это было в мае месяце. Так-то было тепло, но купаться было не самое лучшее время. Вроде бы фигня: ну, прыгает дельфин и прыгает. Но с тех пор я точно понял: дельфин – это хорошо в отношении меня.
— Факт твоей биографии – 10 лет проживания в Германии. Как ты туда попал, что там делал, где проживал, чем занимался?
— Я – из семьи германистов, мой папа был одним из лучших в Советском Союзе переводчиков-синхронистов. Меня с детства окружали разные языки, потому что и моя мама знала много языков: она была преподавателем немецкого, но знала и еще несколько языков. Я, в отличие от родителей, не отличаюсь такими талантами, я гораздо тупее, на мне природа отдохнула. Немецкий язык я начал учить еще в институте, потому что я тоже германист, филолог по образованию. В Германии бывал много раз, но в 2001 году я поехал туда как профессиональный журналист: с середины 1990-х годов я работаю, пишу различные тексты. Как журналист, я занимался проблемами наркополитики. В 2001 году возникла возможность поехать в Германию на стажировку в широком спектре правозащитной деятельности. Искали людей из этого спектра и отобрали восемь человек: шесть из России, двоих из Белоруссии. Мы поехали в Германию на полгода, нас должны были познакомить с негосударственными организациями, которые занимаются работой в этом секторе. Они нашли партнерские организации. Одна была организация – контактно-консультационный центр для работы с наркозависимыми под названием Мисфит, а другая организация называлась федерально-информационная сеть по наркополитике при партии зеленых. В этих организациях я работал в качестве стажера: в контактно-консультационном центре контактировал с потребителями опиатных наркотиков, был специальный проект для этой группы, а в федеральной сети мы занимались информационной работой. Плюс за эти полгода у меня была большая серия встреч: я встречался с разными немецкими политиками, чиновниками, федеральной уполномоченной по наркополитике, меня приглашали в качестве специального гостя на съезд партии зеленых, — было много таких встреч. Потом у меня в Германии возникла семья, и так получилось, что я задержался там на 10 лет, вместо полугода. Все эти 10 лет я продолжал заниматься также наркополитическими вопросами. Другое дело, что я уже так плотно не работал, как раньше: раз в неделю куда-нибудь шел – то министр со мной встречается, то… в общем, такого не было. Тем не менее, все это время я участвовал в каких-то мероприятиях, иногда ездил на какие-то конференции. Поэтому, даже не присутствуя в России, лишь изредка приезжая, я продолжал все время отслеживать эту тему, российскую ситуацию, встречался с коллегами. Скажем, мы организовывали мероприятие в Берлине – но с участием каких-то российских коллег. Это очень сильно активизировалось в последние годы. Ситуация сложилась таким образом, что некоторые мои российские коллеги сделали в России свою организацию – Фонд Андрея Рылькова. Наш контакт продолжался, и постепенно, в течение последних двух лет, я стал приходить к мысли, что все-таки моя командировка в Германии закончилась, просто мы неправильно рассчитали время: она вместо полугода продлилась 10 лет. В результате, именно в первую очередь в наркополитической области, мне кажется, я закончил свое образование в Германии – теперь можно поработать на Родине! Кроме этого, я занимался поэтической активистской деятельностью, в Берлине мы открыли культурный центр, который называется Панда-театр. Хотя я и уехал – он до сих пор продолжает существовать. Сейчас я поеду в Берлин: 16 декабря у нас там будет открытая общественная дискуссия по проблемам реформы копирайта и авторского права – с участием представителей Пиратской партии, юристов и представителей так называемых правообладателей. Потом, 23 декабря, в Берлине пройдет традиционный русскоязычный поэтический слэм. То есть – моя деятельность там не прекращается.
delf2— Альтернативными направлениями искусства ты занялся в немецкий период, или уже до этого были какие-то наработки?
— Может быть, это звучит очень красиво (хорошо хоть красиво, а не противно!) – по сути, по факту, я являюсь альтернативным культурным активистом уже больше 20-и лет. Еще в 1980-х годах, когда я учился в школе, то традиционно увлекся рок-музыкой. Довольно быстро это привело меня к знакомству с различными неформальными течениями – тогда это были в основном хиппи, панки, или что-то типа этого. Мне повезло, я много путешествовал по России (еще по Союзу) в конце 1980-х годов, я познакомился с очень интересными людьми из неформальных кругов – музыкальных, поэтических, литературных, политических, правозащитно-общественных, эзотерических… Тогда эта «сцена» цвела, и в самых разных городах, или даже поселках, деревнях, можно было найти самых удивительных людей. Сейчас это немножко изменилось, сейчас это немножко не так, потому что у нас уже не Советский Союз: и само общество, и сами общественные связи изменились. Поэтому, конечно, изменилась и эта ситуация. Но в какой-то степени, конечно, традиция продолжается. Мое первое выступление в качестве «артиста» состоялось в 1988 году на сцене ДК имени Ленина в Нижнем Новгороде, куда я приехал на рок-фестиваль памяти одного нашего погибшего товарища – там я в первый раз вышел исполнять под гитару свои песни. Помню, что я сыграл вступление к песне, понял, что я забыл слова этой песни, сыграл вступление четыре раза, потом извинился, сказал, что я забыл слова, хотел уйти со сцены. Но мне стали аплодировать, и я смог продолжить, вспомнил слова. Но это смешная история. На самом деле я участвовал в сквотерском движении (и в московском, и в международном). Это очень большая история, с разными отклонениями и ответвлениями. Смысл в том, что я – часть этого, и это – часть меня больше 20-ти лет. Еще живя в России, в Советском Союзе – мы уже тогда встречались с параллельными нам людьми из других стран, потому что (одно из важных для меня открытий) во всех странах существуют похожие люди, и во всех культурах, даже самых необычных, существуют люди похожих взглядов, они могут друг друга разыскать, найти общий язык и попытаться реализовывать мирные позитивные инициативы. Это самое важное. Не всегда это удается и не всегда это оказывается легко, безопасно и проходит без скрипа, — но это все-таки можно делать.
— Твое поэтическое творчество развивалось по синусоиде? Были какие-то циклы, темы? Например, сейчас ты пишешь какой-то зомби-трэш… Это какая-то временная составляющая, или у тебя в разные периоды были разные темы? Чем обусловлена нынешняя временная составляющая?
— Это, наверное, нормально, когда в разное время – разные темы. И даже не только темы. Допустим, был период, когда в поэзии меня интересовали строго формальные вещи: довольно долго я делал стихи просто из букв – на листе печатал буквы, чтобы из них получались картинки. Это была такая графическая поэзия – еще на печатной машинке. Это можно было как-то прочитать, а можно было просто повесить на стенку. Таких листов я наделал несколько сотен. Но потом я увидел такие же работы Дмитрия Александровича Пригова: они были гораздо лучше, чем мои. И я полностью потерял интерес к этой деятельности. Я понял, что, во-первых, мне нужно больше узнать о жизни, а во-вторых, Дмитрий Александрович просто делает это гораздо лучше – я никогда так не сделаю! Но мне кажется, важно пройти какую-то школу. Если мы говорим о поэзии – всегда есть какая-то школа, она у каждого своя. Имеется в виду – не просто поучиться 5 лет в институте, а пройти какую-то свою школу, которая может начаться просто от какого-то чтения большого количества текстов. Выучив немецкий язык и начав читать по-немецки, я открыл огромные пласты в немецкой поэзии. Я вдруг обнаружил, что в немецкой поэзии есть авторы, зная которых, ты по-другому можешь понять часть каких-то авторов у нас. Потому что, оказывается, эти авторы (1920-30-х годов) были близки к немецкой культуре. Например, наши обэриуты (Хармс, Введенский) – они учились в Петершулле. Это была немецкоязычная гимназия в Петербурге. И они очень хорошо знали немецкий язык. Оказывается, эти авторы, которых я открыл для себя по-немецки – обэриуты изучали в своей школе. То есть – они повлияли на них. Вдруг ты понимаешь, откуда идет некое важное для русской поэзии направление, и вдруг ты понимаешь, как на него повлияла какая-то немецкая культурная составляющая. Не зная этих авторов по-немецки – этого нельзя почувствовать, это, конечно, дано только тем, кто знает немецкий язык. Но зато, когда ты это понимаешь, у тебя вдруг расширяется сознание. То же самое можно сказать про английский язык… про любой. То же самое можно сказать про немецкий язык, но наоборот – влияние русской поэзии на немецкий язык. Банальный пример – это Рильке, поэт, который пытался писать стихи по-русски. В немецкоязычном собрании сочинений Рильке есть стихи, написанные по-русски. Но это банальный пример, известный всем. Но есть интересные примеры и из современной ситуации. Считайте, я уже 20 лет этим занимаюсь, и, конечно, были разные периоды, разные встречи и увлечения. Но сейчас, среди прочего, меня очень интересует перформенсная поэзия – когда ты работаешь вместе с аудиторией, должно обязательно возникать совместное состояние. Поэтому я работаю с такими формами, которые предполагают некое довольно быстрое прямое воздействие. Поэтому, например, мои стихи – часто смешные. Смех – это такая эмоция, которая позволяет создать некое общее поле, пространство в зале, или в комнате, где собрались люди. Это простой, хороший, добрый и действенный способ объединения на какое-то короткое время. Но, кроме того, вот эти объекты массовой культуры, которые так или иначе нам всем знакомы… Ну, допустим – зомби. Все так или иначе видели, слышали, знают этот масс-культурный образ, который появился в 1960-х годах – благодаря Джорджу Ромэро, американскому режиссеру, который придумал такую фигуру, живого мертвеца, который кусает живого человека и тот тоже становится живым мертвецом. Я написал книгу, она еще не издана. Называется «Русские живые мертвецы». Например, когда Джордж Ромэро снял свой первый фильм «Ночь живых мертвецов» — его культурная интерпретация этого фильма очень многозначна. С одной стороны, это фильм про живых мертвецов, которые встают почему-то из могил – и происходит апокалипсис. А с другой стороны можно сказать, что это социальный фильм, потому что речь идет о каком-то классовом, социальном противостоянии. Зомби, или живые мертвецы – это некий образ, символ, который говорит нам о том, что что-то не в порядке с нашим обществом, что в нашем обществе есть что-то, что может быть проинтерпретировано как «живой мертвец». И что нам с этим делать? Надо убить его выстрелом в голову, или, может быть, попытаться его вылечить каким-то образом? Это такой вот провокативный образ, который, на самом деле, может дать нам возможность задуматься о нас самих, о нашей жизни и о нашей культуре. Я думаю, что образы массовой культуры, которые могут вызывать смех или страх – на самом деле это такие же образы, с которыми можно работать так же, как, например, Блок работал с образом незнакомки. Это образы, с которыми мы можем работать в культуре, и которые могут давать нам, помимо смеха и страха, какое-то символическое развитие.
— Расскажи о музыкальной составляющей твоей жизни: в каких проектах, командах удалось поучаствовать? Как это выглядело и имеет ли это какое-то продолжение?
— Поскольку я изначально панк-рокер – естественно, я тусовался с какими-то музыкантами. Когда-то на меня произвела большое впечатление «Гражданская оборона», которую я узнал еще в 1980-х годах. Мне удалось познакомиться с Егором Летовым, но я не могу сказать, что был с ним в дружбе, в близком общении. Я встречался с ним трижды на каких-то концертах. И поскольку я был довольно яркий панк с довольно диким внешним видом, то мне удавалось ловко проникать за кулисы, и там я затусовывал в компании музыкантов. Мне удалось перекинуться парой слов с Егором Летовым, или еще с какими-то важными персонажами нашей панк-культуры. На меня большое влияние оказала «сибирская волна»: Егор Летов, Янка Дягилева – это было самое сильное впечатление. С Башлачевым у меня была такая история: я трижды с ним не познакомился. Я трижды оказывался в местах, где он должен был быть или где он только что был – в разных городах. Такая вот была странная «невстреча». Я тогда был совсем молодой юноша, но все равно я присутствовал в этой ситуации, вся позднесоветская рок-культура – тоже моя часть. Мое собственное развитие в этом плане состояло в том, что я некоторое время выступал в роли рок-барда. А потом мы в Москве сделали группу Jah Divizion, это была попытка создания рэгги-движения. Эта группа до сих пор существует, но я не имею к ней больше отношения, кроме того, что я ее запустил в жизнь. Потом у нас в Москве была панк-рэгги группа с ярко выраженным антифашистским направлением, она называлась «Подвиг Гастелло». Мы участвовали в музыкальных фестивалях московского Молодежного Антифашистского Действия. К сожалению, этот проект был исключительно концертным: нет никаких альбомов, и записей почти не сохранилось. Были еще какие-то окказиональные движения, в Москве я участвовал в создании контркультурной группы ПГ, она тоже существует до сих пор, и я тоже теперь не имею к ней отношения. Есть еще некоторые проекты, которые возникают в современной форме и которые не функционируют как группа и не функционируют как альбом. Например, в 2009 году, когда мы участвовали в Международной акции поддержки художника Артема Лоскутова из Новосибирска – мы в Берлине сделали музыкальный видеопроект, мы сделали песню под названием «Секстремизм», записали ее с музыкантом по творческому прозвищу Доктор Боян (это Коля Фомин, музыкант из Петербурга, живущий в Берлине, в прошлом – участник групп «Ноль» и «Время любить»). Позвали разных сессионных музыкантов, наших друзей, записали большой проект, в нем приняло участие много музыкантов. Наши новосибирские друзья-художники сделали анимационный клип, и мы запустили его, как сейчас говорят, в качестве вируса. Ну, не совсем… но типа этого. Запустили в интернет, сделали какие-то презентации, и благодаря этому участвовали в информационной поддержке Лоскутова. Клип можно найти в интернете, если набрать слово «Секстремизм» в YouTobe. Сейчас есть такая форма, она кажется мне правильной для нашего времени – это выпуск медийного вируса. Мне кажется, что современный музыкальный релиз – это видеоролики в YouTobe. То есть не альбом, не виниловая пластинка – а вот так.
— Как выглядит твоя нынешняя журналистская деятельность? В том числе расскажи о своих взаимоотношениях с журналом «Медведь».
— Журнал «Медведь» сейчас существует исключительно в цифровой форме, как сайт. Когда я в октябре приехал в Москву, мне позвонили из редакции «Медведя», предложили вести поэтическую колонку, сказали, чтобы это было обязательно на какую-то политическую тему и чтобы это было остро. Я вот и пытаюсь – чтобы было политически остро. Пока было четыре публикации: первую я не специально для них написал, они взяли мой текст, который уже был написан к этому моменту. А сейчас я пишу специально для них: до того, как они это не опубликуют – я это не публикую нигде. Это не совсем журналистика – поэтический обозреватель журнала «Медведь», но мне кажется, что это уместно и хорошо. Сейчас журналистика – не самое главное для меня направление. Но я стараюсь регулярно работать и пишу для журнала «Коммерсантъ-Власть», начал писать для русскоязычной редакции «Немецкой волны» в России. Я стараюсь писать на социально-общественные темы, связанные с наркополитикой, общественно-социальными гражданскими инициативами, это мне наиболее интересно. Политический спектр меня не интересует – меня интересует гражданская социальная активность.
— Что занесло тебя в Тольятти? Поэтические выступления, лекции, беседы… Это какой-то грант? Какая-то программа?
— Отчасти – грант, отчасти – не грант. Дело в том, что я сотрудничаю с организацией, которую создали мои друзья в Москве – Фонд имени Андрея Рылькова, который занимается адвокацией – продвижением и популяризацией гуманной наркополитики в России. В рамках работы этого фонда мы хотим запустить проект по просветительским открытым семинарам, куда может записаться любой интересующийся этими вопросами человек, на которых мы рассказываем о некоторых современных тенденциях наркополитики, и о том, какие есть подходы в этой области в разных странах. Мы занимаемся этим с просветительской целью, чтобы люди об этом узнавали, потому что в нашей стране, к сожалению, многие очень интересные темы либо не освещаются, либо даже впрямую замалчиваются. У нас пока нет гранта или проекта, который бы финансово поддерживал такие семинары, поэтому мы их делаем по возможности, когда получается либо встраивать их в какие-то другие программы, либо пользоваться какими-то чудесными случаями. Например, летом мы проводили пилот-семинар в Твери, потому что у нас там есть друзья, и на этот момент там было запланировано совершенно другое мероприятие. Мы туда поехали, договорились, собрали людей и провели это. Мы сейчас подали на грант в один немецкий фонд, чтобы нам были профинансированы поездки в 5 городов – нам отказали. Пока мы ищем. Денег нужно немного, тем не менее они нужны. Поэтому то, что мы сейчас делаем открытый семинар в Тольятти – это тоже случайность. Потому что на самом деле здесь проводится другой проект работы фонда, совершенно не связанный с какими-то публичными выступлениями, это научно-информационная работа. Я, как волонтер, участвую в этой работе, а параллельно мы договорились провести: вчера – поэтический вечер, а сегодня – семинар.
— Мы начали беседу с твоего творческого псевдонима. Но я до сих пор не знаю твоей настоящей фамилии.
— У меня много фамилий. По паспорту фамилия – Смирнов. Но мой папа носил другую фамилию при рождении. Мой папа носил еврейскую фамилию Гринберг. Мой дедушка, Савелий Соломонович Гринберг, был поэт и научный сотрудник музея Маяковского – один из создателей этого музея в Москве. В Советском Союзе, к сожалению, были такие проблемы: не всегда люди с еврейской фамилией могли поступить в университет – была негласная пятипроцентная квота. Мой папа не смог поступить в Институт иностранных языков, его «завалили» на экзамене. После экзамена преподаватель отозвал его в сторону и сказал: «Подумай о том, не мог бы ты как-нибудь с другой фамилией поступить, потому что тебя бы взяли». Папа взял фамилию своей мамы, моей бабушки, и его на следующий год зачислили в институт. Так что, в принципе, я мог бы быть Гринбергом. Мой дедушка Савелий Соломонович Гринберг скончался в Иерусалиме в 2003 году, а из Советского Союза уехал в 1973 году. Но так получилось, что я ношу фамилию других своих предков – по женской линии. Мой прадед, Арсений Смирнов, у которого был псевдоним Альвенг, был тоже довольно интересный человек, он тоже был поэт, в 1920-е годы у него было издательство «Жатва», он издавал разных известных поэтов, дружил с Волошиным, с Цветаевой – тоже был непоследний человек в нашей литературной и культурной жизни. Его поэтическое наследие в основном до сих пор лежит в архивах и тоже еще мало издано. Я знаю, сейчас подготовлена к изданию книга его стихов в издательстве «Новый водолей», но пока она не вышла. Так что у меня много интересных предков из разных этнических и социальных слоев. Вся Российская Империя завязалась во мне в узел: во мне течет кровь русских крестьян, русских дворян и русских евреев – важных частей российского народа.
— Ну, отлично. Всё.
— Спасибо, тезка.
Вячеслав Смирнов, специально для tltgorod.ru




Category Categories: Александр Дельфинов, Новости, Пресса о нас | Tag Tags: , , , | Comments

Правила общения на сайте


Пожертвовать на деятельность Фонда:

офертой
Сумма (руб.):
Ф.И.О.:
E-mail:
Тип платежа:
Назначение:
Правила, которыми руководствуется ФАР при обработке персональных данных («Политика конфиденциальности»).



Российские потребители наркотиков борются за метадон в ЕСПЧ
Июнь 5th, 2014

Европейский суд по правам человека принял к рассмотрению иски трех российских потребителей наркотиков, жалующихся на запрет в России так называемой заместительной терапии, предполагающей употребление наркозависимыми под врачебным присмотром наркотических препаратов метадон и бупренорфин вместо тяжелых наркотиков.

ООН мятежный просит дури
Июль 16th, 2011

Глобальная комиссия по наркополитике прямым текстом рекомендовала мировому сообществу легализовать так называемые легкие наркотики. Это вызвало как резкую критику, так и восторженные отклики. "Власть" попыталась разобраться в противоречиях современной наркополитики

Активисты призвали представителя ООН помочь наркозависимым в России
Февраль 12th, 2011

(Рейтер) – активисты призвали Комиссара ООН по правам человека во время своего визита в Москву, который состоится на следующей неделе, убедить Россию в связи с ухудшающейся в стране ситуацией по распространению эпидемии ВИЧ-инфекции ввести заместительную терапию для лечения героиновой зависимости.







Материалы изданы и (или) распространены некоммерческой организацией, выполняющей функции иностранного агента.