Фонд содействия защите здоровья
и социальной справедливости
имени Андрея Рылькова
English

Зомби-поэт Александр Дельфинов: «Во всех странах существуют похожие люди»

delf1Зомби, неонацисты, наркополитика, альтернативная культура, позднесоветская рок-музыка – обо всем этом мы поговорили с Александром Дельфиновым.
Несколько слов о собеседнике: Александр Дельфинов – поэт-перформер, социальный активист, журналист, специализирующийся на теме наркополитики. В 2001-2011 годах жил в Берлине, сейчас базируется в Москве. Обо всех остальных деталях своей жизни и деятельности Александр поведал в интервью.
— Дельфинов – это подлинная фамилия или творческий псевдоним?
— Это псевдоним. Много лет назад один мой друг, московский художник Аркадий Насонов, вдруг стал меня называть Дельфин-Дельфин-Дельфин. Это приклеилось мгновенно и моментально распространилось в тусовке. Через некоторое время меня так стали называть люди, которые меня даже не знали. Как-то так пошло: ну, вот есть такой Дельфин. Это было в 1989 году. Буквально через год я узнал, что есть еще один Дельфин, впоследствии он стал довольно известным музыкантом – посредством телевизионных сетей. И тогда, чтобы от него немножко отличаться, я приделал окончание – как к фамилии, и получилась фамилия Дельфинов. А потом мне стало интересно: есть ли такая фамилия на самом деле? Выяснилось, что такая фамилия действительно существует, у нее интересная история. Во второй половине XIX века при императоре Александре III в России проводилась довольно жесткая политика в отношении евреев, — в это время не то чтобы насильственно, но очень настойчиво проводилось крещение евреев. И вот крещеным евреям давали такие специальные искусственные фамилии: брали греческое слово и к нему приделывали русское окончание. До сих пор есть люди, которые носят такую фамилию – это потомки тех крещеных евреев. Одного очень интересного Дельфинова в истории я нашел. В Одессе была такая знаменитая бандерша – Соня Золотая Ручка. У нее была банда, и в этой банде был казначей, его звали Иосиф Дельфинов. Вот такая история.
— Ну, это – аналог происхождения фамилии. А какова этимология твоей придуманной фамилии?
— Много лет спустя я спросил моего друга, Аркадия Ивановича Насонова, что, дескать, помню, что именно ты первым стал так меня называть. Но почему? Он сказал: «Ну, потому, что ты, когда улыбаешься – похож на дельфина». Я потом и так, и эдак в зеркало смотрел: вроде похож. Когда я это рассказываю, некоторые говорят: да, похож. Другие говорят: совершенно не похож! Я могу сказать точно, что у меня исчезли какие-либо сомнения в отношении того, что животное дельфин – это связанный со мной каким-то образом тотем, когда я однажды в 1999 году оказался на Черном море. Рано-рано утром мы ночевали на берегу моря в спальниках (дикарями, что называется), я проснулся, вылез из спальника, только-только рассвело, было примерно полпятого. Я подошел к морю, вошел в него по колено – и прямо передо мной из воды стал выпрыгивать дельфин! Он очень долго прыгал совсем близко. Казалось, что протяни руку – и дотронешься до него. На самом деле, там же глубокое море – то есть там, где он прыгал – было уже глубоко. Он прыгал, не знаю, может быть, полчаса. У меня ноги в воде просто заморозились. Надо сказать, что это было в мае месяце. Так-то было тепло, но купаться было не самое лучшее время. Вроде бы фигня: ну, прыгает дельфин и прыгает. Но с тех пор я точно понял: дельфин – это хорошо в отношении меня.
— Факт твоей биографии – 10 лет проживания в Германии. Как ты туда попал, что там делал, где проживал, чем занимался?
— Я – из семьи германистов, мой папа был одним из лучших в Советском Союзе переводчиков-синхронистов. Меня с детства окружали разные языки, потому что и моя мама знала много языков: она была преподавателем немецкого, но знала и еще несколько языков. Я, в отличие от родителей, не отличаюсь такими талантами, я гораздо тупее, на мне природа отдохнула. Немецкий язык я начал учить еще в институте, потому что я тоже германист, филолог по образованию. В Германии бывал много раз, но в 2001 году я поехал туда как профессиональный журналист: с середины 1990-х годов я работаю, пишу различные тексты. Как журналист, я занимался проблемами наркополитики. В 2001 году возникла возможность поехать в Германию на стажировку в широком спектре правозащитной деятельности. Искали людей из этого спектра и отобрали восемь человек: шесть из России, двоих из Белоруссии. Мы поехали в Германию на полгода, нас должны были познакомить с негосударственными организациями, которые занимаются работой в этом секторе. Они нашли партнерские организации. Одна была организация – контактно-консультационный центр для работы с наркозависимыми под названием Мисфит, а другая организация называлась федерально-информационная сеть по наркополитике при партии зеленых. В этих организациях я работал в качестве стажера: в контактно-консультационном центре контактировал с потребителями опиатных наркотиков, был специальный проект для этой группы, а в федеральной сети мы занимались информационной работой. Плюс за эти полгода у меня была большая серия встреч: я встречался с разными немецкими политиками, чиновниками, федеральной уполномоченной по наркополитике, меня приглашали в качестве специального гостя на съезд партии зеленых, — было много таких встреч. Потом у меня в Германии возникла семья, и так получилось, что я задержался там на 10 лет, вместо полугода. Все эти 10 лет я продолжал заниматься также наркополитическими вопросами. Другое дело, что я уже так плотно не работал, как раньше: раз в неделю куда-нибудь шел – то министр со мной встречается, то… в общем, такого не было. Тем не менее, все это время я участвовал в каких-то мероприятиях, иногда ездил на какие-то конференции. Поэтому, даже не присутствуя в России, лишь изредка приезжая, я продолжал все время отслеживать эту тему, российскую ситуацию, встречался с коллегами. Скажем, мы организовывали мероприятие в Берлине – но с участием каких-то российских коллег. Это очень сильно активизировалось в последние годы. Ситуация сложилась таким образом, что некоторые мои российские коллеги сделали в России свою организацию – Фонд Андрея Рылькова. Наш контакт продолжался, и постепенно, в течение последних двух лет, я стал приходить к мысли, что все-таки моя командировка в Германии закончилась, просто мы неправильно рассчитали время: она вместо полугода продлилась 10 лет. В результате, именно в первую очередь в наркополитической области, мне кажется, я закончил свое образование в Германии – теперь можно поработать на Родине! Кроме этого, я занимался поэтической активистской деятельностью, в Берлине мы открыли культурный центр, который называется Панда-театр. Хотя я и уехал – он до сих пор продолжает существовать. Сейчас я поеду в Берлин: 16 декабря у нас там будет открытая общественная дискуссия по проблемам реформы копирайта и авторского права – с участием представителей Пиратской партии, юристов и представителей так называемых правообладателей. Потом, 23 декабря, в Берлине пройдет традиционный русскоязычный поэтический слэм. То есть – моя деятельность там не прекращается.
delf2— Альтернативными направлениями искусства ты занялся в немецкий период, или уже до этого были какие-то наработки?
— Может быть, это звучит очень красиво (хорошо хоть красиво, а не противно!) – по сути, по факту, я являюсь альтернативным культурным активистом уже больше 20-и лет. Еще в 1980-х годах, когда я учился в школе, то традиционно увлекся рок-музыкой. Довольно быстро это привело меня к знакомству с различными неформальными течениями – тогда это были в основном хиппи, панки, или что-то типа этого. Мне повезло, я много путешествовал по России (еще по Союзу) в конце 1980-х годов, я познакомился с очень интересными людьми из неформальных кругов – музыкальных, поэтических, литературных, политических, правозащитно-общественных, эзотерических… Тогда эта «сцена» цвела, и в самых разных городах, или даже поселках, деревнях, можно было найти самых удивительных людей. Сейчас это немножко изменилось, сейчас это немножко не так, потому что у нас уже не Советский Союз: и само общество, и сами общественные связи изменились. Поэтому, конечно, изменилась и эта ситуация. Но в какой-то степени, конечно, традиция продолжается. Мое первое выступление в качестве «артиста» состоялось в 1988 году на сцене ДК имени Ленина в Нижнем Новгороде, куда я приехал на рок-фестиваль памяти одного нашего погибшего товарища – там я в первый раз вышел исполнять под гитару свои песни. Помню, что я сыграл вступление к песне, понял, что я забыл слова этой песни, сыграл вступление четыре раза, потом извинился, сказал, что я забыл слова, хотел уйти со сцены. Но мне стали аплодировать, и я смог продолжить, вспомнил слова. Но это смешная история. На самом деле я участвовал в сквотерском движении (и в московском, и в международном). Это очень большая история, с разными отклонениями и ответвлениями. Смысл в том, что я – часть этого, и это – часть меня больше 20-ти лет. Еще живя в России, в Советском Союзе – мы уже тогда встречались с параллельными нам людьми из других стран, потому что (одно из важных для меня открытий) во всех странах существуют похожие люди, и во всех культурах, даже самых необычных, существуют люди похожих взглядов, они могут друг друга разыскать, найти общий язык и попытаться реализовывать мирные позитивные инициативы. Это самое важное. Не всегда это удается и не всегда это оказывается легко, безопасно и проходит без скрипа, — но это все-таки можно делать.
— Твое поэтическое творчество развивалось по синусоиде? Были какие-то циклы, темы? Например, сейчас ты пишешь какой-то зомби-трэш… Это какая-то временная составляющая, или у тебя в разные периоды были разные темы? Чем обусловлена нынешняя временная составляющая?
— Это, наверное, нормально, когда в разное время – разные темы. И даже не только темы. Допустим, был период, когда в поэзии меня интересовали строго формальные вещи: довольно долго я делал стихи просто из букв – на листе печатал буквы, чтобы из них получались картинки. Это была такая графическая поэзия – еще на печатной машинке. Это можно было как-то прочитать, а можно было просто повесить на стенку. Таких листов я наделал несколько сотен. Но потом я увидел такие же работы Дмитрия Александровича Пригова: они были гораздо лучше, чем мои. И я полностью потерял интерес к этой деятельности. Я понял, что, во-первых, мне нужно больше узнать о жизни, а во-вторых, Дмитрий Александрович просто делает это гораздо лучше – я никогда так не сделаю! Но мне кажется, важно пройти какую-то школу. Если мы говорим о поэзии – всегда есть какая-то школа, она у каждого своя. Имеется в виду – не просто поучиться 5 лет в институте, а пройти какую-то свою школу, которая может начаться просто от какого-то чтения большого количества текстов. Выучив немецкий язык и начав читать по-немецки, я открыл огромные пласты в немецкой поэзии. Я вдруг обнаружил, что в немецкой поэзии есть авторы, зная которых, ты по-другому можешь понять часть каких-то авторов у нас. Потому что, оказывается, эти авторы (1920-30-х годов) были близки к немецкой культуре. Например, наши обэриуты (Хармс, Введенский) – они учились в Петершулле. Это была немецкоязычная гимназия в Петербурге. И они очень хорошо знали немецкий язык. Оказывается, эти авторы, которых я открыл для себя по-немецки – обэриуты изучали в своей школе. То есть – они повлияли на них. Вдруг ты понимаешь, откуда идет некое важное для русской поэзии направление, и вдруг ты понимаешь, как на него повлияла какая-то немецкая культурная составляющая. Не зная этих авторов по-немецки – этого нельзя почувствовать, это, конечно, дано только тем, кто знает немецкий язык. Но зато, когда ты это понимаешь, у тебя вдруг расширяется сознание. То же самое можно сказать про английский язык… про любой. То же самое можно сказать про немецкий язык, но наоборот – влияние русской поэзии на немецкий язык. Банальный пример – это Рильке, поэт, который пытался писать стихи по-русски. В немецкоязычном собрании сочинений Рильке есть стихи, написанные по-русски. Но это банальный пример, известный всем. Но есть интересные примеры и из современной ситуации. Считайте, я уже 20 лет этим занимаюсь, и, конечно, были разные периоды, разные встречи и увлечения. Но сейчас, среди прочего, меня очень интересует перформенсная поэзия – когда ты работаешь вместе с аудиторией, должно обязательно возникать совместное состояние. Поэтому я работаю с такими формами, которые предполагают некое довольно быстрое прямое воздействие. Поэтому, например, мои стихи – часто смешные. Смех – это такая эмоция, которая позволяет создать некое общее поле, пространство в зале, или в комнате, где собрались люди. Это простой, хороший, добрый и действенный способ объединения на какое-то короткое время. Но, кроме того, вот эти объекты массовой культуры, которые так или иначе нам всем знакомы… Ну, допустим – зомби. Все так или иначе видели, слышали, знают этот масс-культурный образ, который появился в 1960-х годах – благодаря Джорджу Ромэро, американскому режиссеру, который придумал такую фигуру, живого мертвеца, который кусает живого человека и тот тоже становится живым мертвецом. Я написал книгу, она еще не издана. Называется «Русские живые мертвецы». Например, когда Джордж Ромэро снял свой первый фильм «Ночь живых мертвецов» — его культурная интерпретация этого фильма очень многозначна. С одной стороны, это фильм про живых мертвецов, которые встают почему-то из могил – и происходит апокалипсис. А с другой стороны можно сказать, что это социальный фильм, потому что речь идет о каком-то классовом, социальном противостоянии. Зомби, или живые мертвецы – это некий образ, символ, который говорит нам о том, что что-то не в порядке с нашим обществом, что в нашем обществе есть что-то, что может быть проинтерпретировано как «живой мертвец». И что нам с этим делать? Надо убить его выстрелом в голову, или, может быть, попытаться его вылечить каким-то образом? Это такой вот провокативный образ, который, на самом деле, может дать нам возможность задуматься о нас самих, о нашей жизни и о нашей культуре. Я думаю, что образы массовой культуры, которые могут вызывать смех или страх – на самом деле это такие же образы, с которыми можно работать так же, как, например, Блок работал с образом незнакомки. Это образы, с которыми мы можем работать в культуре, и которые могут давать нам, помимо смеха и страха, какое-то символическое развитие.
— Расскажи о музыкальной составляющей твоей жизни: в каких проектах, командах удалось поучаствовать? Как это выглядело и имеет ли это какое-то продолжение?
— Поскольку я изначально панк-рокер – естественно, я тусовался с какими-то музыкантами. Когда-то на меня произвела большое впечатление «Гражданская оборона», которую я узнал еще в 1980-х годах. Мне удалось познакомиться с Егором Летовым, но я не могу сказать, что был с ним в дружбе, в близком общении. Я встречался с ним трижды на каких-то концертах. И поскольку я был довольно яркий панк с довольно диким внешним видом, то мне удавалось ловко проникать за кулисы, и там я затусовывал в компании музыкантов. Мне удалось перекинуться парой слов с Егором Летовым, или еще с какими-то важными персонажами нашей панк-культуры. На меня большое влияние оказала «сибирская волна»: Егор Летов, Янка Дягилева – это было самое сильное впечатление. С Башлачевым у меня была такая история: я трижды с ним не познакомился. Я трижды оказывался в местах, где он должен был быть или где он только что был – в разных городах. Такая вот была странная «невстреча». Я тогда был совсем молодой юноша, но все равно я присутствовал в этой ситуации, вся позднесоветская рок-культура – тоже моя часть. Мое собственное развитие в этом плане состояло в том, что я некоторое время выступал в роли рок-барда. А потом мы в Москве сделали группу Jah Divizion, это была попытка создания рэгги-движения. Эта группа до сих пор существует, но я не имею к ней больше отношения, кроме того, что я ее запустил в жизнь. Потом у нас в Москве была панк-рэгги группа с ярко выраженным антифашистским направлением, она называлась «Подвиг Гастелло». Мы участвовали в музыкальных фестивалях московского Молодежного Антифашистского Действия. К сожалению, этот проект был исключительно концертным: нет никаких альбомов, и записей почти не сохранилось. Были еще какие-то окказиональные движения, в Москве я участвовал в создании контркультурной группы ПГ, она тоже существует до сих пор, и я тоже теперь не имею к ней отношения. Есть еще некоторые проекты, которые возникают в современной форме и которые не функционируют как группа и не функционируют как альбом. Например, в 2009 году, когда мы участвовали в Международной акции поддержки художника Артема Лоскутова из Новосибирска – мы в Берлине сделали музыкальный видеопроект, мы сделали песню под названием «Секстремизм», записали ее с музыкантом по творческому прозвищу Доктор Боян (это Коля Фомин, музыкант из Петербурга, живущий в Берлине, в прошлом – участник групп «Ноль» и «Время любить»). Позвали разных сессионных музыкантов, наших друзей, записали большой проект, в нем приняло участие много музыкантов. Наши новосибирские друзья-художники сделали анимационный клип, и мы запустили его, как сейчас говорят, в качестве вируса. Ну, не совсем… но типа этого. Запустили в интернет, сделали какие-то презентации, и благодаря этому участвовали в информационной поддержке Лоскутова. Клип можно найти в интернете, если набрать слово «Секстремизм» в YouTobe. Сейчас есть такая форма, она кажется мне правильной для нашего времени – это выпуск медийного вируса. Мне кажется, что современный музыкальный релиз – это видеоролики в YouTobe. То есть не альбом, не виниловая пластинка – а вот так.
— Как выглядит твоя нынешняя журналистская деятельность? В том числе расскажи о своих взаимоотношениях с журналом «Медведь».
— Журнал «Медведь» сейчас существует исключительно в цифровой форме, как сайт. Когда я в октябре приехал в Москву, мне позвонили из редакции «Медведя», предложили вести поэтическую колонку, сказали, чтобы это было обязательно на какую-то политическую тему и чтобы это было остро. Я вот и пытаюсь – чтобы было политически остро. Пока было четыре публикации: первую я не специально для них написал, они взяли мой текст, который уже был написан к этому моменту. А сейчас я пишу специально для них: до того, как они это не опубликуют – я это не публикую нигде. Это не совсем журналистика – поэтический обозреватель журнала «Медведь», но мне кажется, что это уместно и хорошо. Сейчас журналистика – не самое главное для меня направление. Но я стараюсь регулярно работать и пишу для журнала «Коммерсантъ-Власть», начал писать для русскоязычной редакции «Немецкой волны» в России. Я стараюсь писать на социально-общественные темы, связанные с наркополитикой, общественно-социальными гражданскими инициативами, это мне наиболее интересно. Политический спектр меня не интересует – меня интересует гражданская социальная активность.
— Что занесло тебя в Тольятти? Поэтические выступления, лекции, беседы… Это какой-то грант? Какая-то программа?
— Отчасти – грант, отчасти – не грант. Дело в том, что я сотрудничаю с организацией, которую создали мои друзья в Москве – Фонд имени Андрея Рылькова, который занимается адвокацией – продвижением и популяризацией гуманной наркополитики в России. В рамках работы этого фонда мы хотим запустить проект по просветительским открытым семинарам, куда может записаться любой интересующийся этими вопросами человек, на которых мы рассказываем о некоторых современных тенденциях наркополитики, и о том, какие есть подходы в этой области в разных странах. Мы занимаемся этим с просветительской целью, чтобы люди об этом узнавали, потому что в нашей стране, к сожалению, многие очень интересные темы либо не освещаются, либо даже впрямую замалчиваются. У нас пока нет гранта или проекта, который бы финансово поддерживал такие семинары, поэтому мы их делаем по возможности, когда получается либо встраивать их в какие-то другие программы, либо пользоваться какими-то чудесными случаями. Например, летом мы проводили пилот-семинар в Твери, потому что у нас там есть друзья, и на этот момент там было запланировано совершенно другое мероприятие. Мы туда поехали, договорились, собрали людей и провели это. Мы сейчас подали на грант в один немецкий фонд, чтобы нам были профинансированы поездки в 5 городов – нам отказали. Пока мы ищем. Денег нужно немного, тем не менее они нужны. Поэтому то, что мы сейчас делаем открытый семинар в Тольятти – это тоже случайность. Потому что на самом деле здесь проводится другой проект работы фонда, совершенно не связанный с какими-то публичными выступлениями, это научно-информационная работа. Я, как волонтер, участвую в этой работе, а параллельно мы договорились провести: вчера – поэтический вечер, а сегодня – семинар.
— Мы начали беседу с твоего творческого псевдонима. Но я до сих пор не знаю твоей настоящей фамилии.
— У меня много фамилий. По паспорту фамилия – Смирнов. Но мой папа носил другую фамилию при рождении. Мой папа носил еврейскую фамилию Гринберг. Мой дедушка, Савелий Соломонович Гринберг, был поэт и научный сотрудник музея Маяковского – один из создателей этого музея в Москве. В Советском Союзе, к сожалению, были такие проблемы: не всегда люди с еврейской фамилией могли поступить в университет – была негласная пятипроцентная квота. Мой папа не смог поступить в Институт иностранных языков, его «завалили» на экзамене. После экзамена преподаватель отозвал его в сторону и сказал: «Подумай о том, не мог бы ты как-нибудь с другой фамилией поступить, потому что тебя бы взяли». Папа взял фамилию своей мамы, моей бабушки, и его на следующий год зачислили в институт. Так что, в принципе, я мог бы быть Гринбергом. Мой дедушка Савелий Соломонович Гринберг скончался в Иерусалиме в 2003 году, а из Советского Союза уехал в 1973 году. Но так получилось, что я ношу фамилию других своих предков – по женской линии. Мой прадед, Арсений Смирнов, у которого был псевдоним Альвенг, был тоже довольно интересный человек, он тоже был поэт, в 1920-е годы у него было издательство «Жатва», он издавал разных известных поэтов, дружил с Волошиным, с Цветаевой – тоже был непоследний человек в нашей литературной и культурной жизни. Его поэтическое наследие в основном до сих пор лежит в архивах и тоже еще мало издано. Я знаю, сейчас подготовлена к изданию книга его стихов в издательстве «Новый водолей», но пока она не вышла. Так что у меня много интересных предков из разных этнических и социальных слоев. Вся Российская Империя завязалась во мне в узел: во мне течет кровь русских крестьян, русских дворян и русских евреев – важных частей российского народа.
— Ну, отлично. Всё.
— Спасибо, тезка.
Вячеслав Смирнов, специально для tltgorod.ru




Category Categories: Александр Дельфинов, Новости, Пресса о нас | Tag Tags: , , , | Comments

Правила общения на сайте


Пожертвовать на деятельность Фонда:

офертой
Сумма (руб.):
Ф.И.О.:
E-mail:
Тип платежа:
Назначение:
Правила, которыми руководствуется ФАР при обработке персональных данных («Политика конфиденциальности»).



Деньги на вирус
Сентябрь 6th, 2013

Инфицированные гепатитом С требуют признать свою болезнь общенациональной проблемой

Героин или метадон? Профилактика ВИЧ-инфекции в России
Июль 19th, 2010

Тая Суслова умерла в июле 2008 года от туберкулеза. Она была наркозависимой – употребляла героин посредством инъекций. Анна Саранг, директор Благотворительного Фонда содействия защите здоровья и социальной справедливости имени Андрея Рылькова, считает, что Таю Сулову можно было спасти – если бы в России была легализована так называемая «заместительная терапия».

Субэкваториальная Россия
Август 8th, 2016

Согласно данным исследования, подготовленного в рамках проекта “Глобальное бремя болезней” и опубликованного в The Lancet, по ситуации со СПИДом Россия находится на уровне беднейших стран мира







Материалы изданы и (или) распространены некоммерческой организацией, выполняющей функции иностранного агента.