Фонд содействия защите здоровья
и социальной справедливости
имени Андрея Рылькова
English

«Их задача – наказать». Что такое наркозависимость без заместительной терапии и с ней

Текст: Анастасия Кузина

“В России можно или загружать себя работой, или пойти и нажраться наркотиков. На меня чисто атмосферно это так действует”, – говорит бывший житель Казани Алексей Курманаевский. У него есть всё: любимая жена, множество друзей, хорошая работа, он востребован как специалист в международных проектах. С обывательской точки зрения у Алексея есть все условия для трезвой жизни. Тем не менее, уже свыше 15 лет он не может справиться с наркозависимостью, хотя сам работал в ребцентре. Он больше 30 раз обращался за наркологической помощью – а в Татарстане она считается хорошей, но срывы продолжались. Помогла Алексею только запрещенная в России заместительная терапия, которую он получает в Израиле, лишившись из-за этого возможности вернуться на родину.

Сейчас Алексею 37 лет. Год назад Курманаевские всей семьей уехали в Израиль, где Алексей встал на программу заместительной терапии. Это отрезало ему возвращение на родину. Но, как уверен и он, и его жена, сохранило жизнь.

Заместительная терапия – это прием небольшой дозы наркотического препарата под контролем врача. Препарат не дает эйфории, но стабилизирует физическое и эмоциональное состояние человека. Этот метод не только разрешен, но и рекомендован ВОЗ и даже Комиссией по наркотикам ООН. Применяется он во множестве стран, в том числе в Китае и Афганистане. Но не в России. В РФ заместительная терапия запрещена и приравнена к употреблению наркотиков. Чиновники и даже врачи-наркологи считают, что она не дает человеку полноценно выздороветь и «вылезти из наркотического болота». Другой частый аргумент против заместительной терапии – что в России создана уникальная система наркологической помощи и есть все предпосылки полностью вылечиться.

– Для меня самым большим шоком в Израиле стало то, – говорит Алексей, – что только здесь жена после 10-летней семейной жизни заявила, что готова от меня рожать. Только здесь, впервые за столько лет Маша почувствовала себя в безопасности: она перестала бояться, что меня или посадят, или я умру. За последние три года я срывался два раза. И это было сильное испытание для всех.

Последний срыв пришелся как раз на последний краткий визит Алексея в Россию. Именно после него и было принято решение войти в программу заместительной терапии.

– Хорошо, что я в тот раз не съехал с катушек окончательно. Я понял, что для меня гораздо опаснее именно находиться в ремиссии, на поддержание которой я трачу кучу сил и времени. Это все равно что сидеть на пороховой бочке. Ведь когда ты торчишь, ты рискуешь лишь свободой. Передоз, конечно, тоже возможен, но, при многолетних навыках, шанс отъехать очень мал. А вот когда ты «чист», любой срыв может обернуться трагедией. Рухнуть может все, ведь многое строится на условиях твоей абсолютной трезвости.

О том, как живется участнику программы заместительной терапии и его семье, Радио Свобода рассказали и Алексей, и его жена Мария.

Мария Курманаевская:

– Последний раз – это вообще жуть что было, на самом деле. Мы только недавно переехали в другую страну, у нас адаптационный год, все сложно, деньги-работа-язык, и тут в России умирает мой папа. Скоропостижно, от онкологии. Параллельно у Леши очень напряженный период: работа, командировки, он три недели дома не был. Состояние на износ. И вот он, наконец, летит домой, и тут нам приходят новости: приезжайте, может, проститься успеете. В таком состоянии мы приезжаем прощаться с папой. И тут же похороны. Мы на какое-то время остались в Казани, Леша еще успел в одну командировку слетать. И буквально дня за два до вылета я пошла к подруге, и тут Лешина мама мне звонит и говорит: «Срочно приезжай. Леша не в адеквате». Я прихожу домой и вижу просто тело в психозе. А у меня билеты на руках. Я в полном шоке, до утра кое-как дожила… С утра стала по друзьям писать. Тут еще папина смерть, голова плохо соображает, идей не особо много. И, с одной стороны, очень страшно с телом в психозе куда-то ехать. С другой, оставаться в России еще страшнее. Потому что те варианты решения проблемы, которые есть в России, уже опробованы по 10 раз, и смысл? Очередной детокс, очередная реабилитация, непонятно, на сколько ее хватит? И я принимаю решение лететь. Друзья помогли мне с внятным наркологом, который вывел Лешу из психоза, он пришел в себя, по крайней мере был транспортабелен. Ну, и я – детей в охапку (у нас с Лешей по сыну от первых браков), чемоданы, мужа и обратно. Но очень тревожно было выезжать.

– Ты десять лет замужем за Лешей и все время не знаешь, что будет дальше?

– Качели и вулкан, да. И когда мы прилетели, Леша сказал: «Все, я хочу встать на заместительную терапию». У меня были определенные сомнения и тревоги, потому что я знаю очень разные варианты, как жизнь людей выглядит на ЗТ. Но это было то, что мы еще не пробовали. И я сказала: «Окей, встаем».

– Алексей, ты мне однажды сказал, что если человек добровольно обращается в российскую бесплатную наркологию, значит, он очень хочет изменить свою жизнь. А ты обращался 23 раза в детокс за снятием ломки и шесть раз в реабилитационные центры. То есть ты правда очень хотел вылечиться от наркозависимости?

Мария:

– Я бы сказала, он не хочет, а находится в отчаянии жутком, если он добровольно обращается в российскую наркологию!

Алексей:

– Нарколог в России – это как воспитатель в тюрьме. Им нужно тебя контролировать и перевоспитывать. А лечить при этом им почти нечем. Вместо обезболивающих применяют галоперидол и аминазин. То есть ты должен покаяться и закрепить урок болью. А потом учет в течение 3–5 лет – это чтоб запомнил получше. Когда меня первый раз в государственной больнице на сутки привязали веревками к кровати лишь за просьбу дать обезболивающее, я стер кожу на ногах до мяса – у меня на щиколотках остались шрамы. И тогда я подумал, что сам виноват, раз довел себя до такого. Но когда меня за выпитый не по расписанию чай наказали уколом чего-то, от чего я два часа корчился от боли с температурой 40, я понял, что это с наркологией что-то не так, а не со мной. Спросишь, почему же я 23 раза возвращался туда? Потому что снаружи еще хуже. С учета по неупотреблению снимаются единицы. А тысячи – умирают и попадают в тюрьму.

Мария:

– Когда у Леши года три-четыре назад снова был срыв, мы обращались в частный детокс, потому что жалко было его ремиссию, которая засчитывалась в государственной наркологии. Детокс стоил 3500 рублей в сутки, на минуточку. Запрос от нас был очень четкий – просто приведите человека в состояние, доступное к контакту. Когда мы пришли туда дней через пять, надеясь обсудить дальнейшие планы по лечению, мы получили тело, заколотое галоперидолом, которое чуть не слюной по полу брызгало. Но мало того, они еще и не обеспечили надлежащее наблюдение, и он в частном, платном детоксе упал так, что разбил голову, и ее пришлось зашивать. То есть плюс к шрамам на ногах от «вязок» в государственном детоксе проявился шрам на черепе от платного.

– Галоперидол применяют и в государственных наркологических клиниках, как считается, там легкие дозы дают для успокоения. А тебе он как?

Алексей:

– Ты все чувствуешь, все понимаешь, но ничего не можешь сделать, потому что эта «легкая доза» лишает тебя возможности активного контакта с врачами. Тебя кумарит, но ты овощ.

– А может, так и надо?

– Кому? Зачем надо? Даже в российской наркологии есть нормальные препараты. Зачем эти адские варианты? Вообще, если обо всех наркозависимых говорить, я не понимаю, зачем нужна программа «драг-фри» – полного отказа от наркотиков – как первый вариант помощи. Если у человека нет социальной базы в плане образования, семьи и работы, условий быта, его вообще не имеет смысла отправлять в программу «чистой» реабилитации. Потому что после любого протрезвления – неважно, садистскими методами или человеческими – человек попадает в состояние своей разрушенной жизни, но при этом – в трезвом рассудке. И еще и с огромным чувством долга перед всеми. Плюс – контроль со стороны врачей. Люди, которые резко перестали употреблять, у них проблема не в наркотиках. Им необходимо ежедневно и ежечасно работать с симптомами зависимости, которые проявляются в гораздо более острой форме, если у них нет ничего под ногами: ни дома, ни работы, ничего. И единственное, что в этот момент можно вдолбить, – это сделать из человека либо религиозного фанатика, либо фанатика реабилитации. Мы видим эти многочисленные центры, открывающиеся как грибы. У нас вся Россия – одни торчат, другие пытаются их лечить.

Мария:

– Я только здесь, ходя по врачам с Лешей, поняла, какой же у меня самой уровень стигмы к себе. Я себя считала все это время неправильной и виноватой. И сейчас, спустя полгода как Леша на программе, у меня возникает вопрос: а для чего человека надо было 20 лет мучить? Не в наркотиках дело, а в том, что вся помощь сопровождалась страхом – тюрьмы, смерти, отторжения, унижения, и выхода не было. Кроме того, что Алексей наркозависим, у него еще и ВИЧ. И собираясь в Израиль, у Курманаевских было много опасений – не выгонят ли из страны? К примеру, иностранцу в России, имея ВИЧ, получить гражданство невозможно.

– Вы легко получили медицинскую помощь в Израиле?

Алексей:

– Я полгода оттягивал визит в клинику по поводу ВИЧ, жрал российские таблетки, которые с собой привез. Мне последние схемы вообще разбили – я шесть таблеток в день пил вместо двух. Но я боялся. Я же привез с собой весь багаж паранойи. Мне до последнего казалось, что если узнают, что у меня ВИЧ, то депортируют и отправят обратно всю семью. А если я еще скажу, что я зависимый, это кончится вообще плачевно. Я начал звонить знакомым, и на третьем звонке понял, что спрашиваю какую-то ерунду. Мне все говорили: иди спокойно! Но идти надо было сначала к семейному врачу. Думаю, как он отреагирует, что я наркозависимый с ВИЧ? Я же к нему детей вожу. Доктор – русский, кстати, – даже ухом не повел. Не было никаких эмоций даже на невербальном уровне. Ни грамма смены отношения, отторжения.

Мария:

– Дальше надо было уже ехать в клинику специализированную, и что-то мы это дело затянули. Леша уехал в командировку. И мне позвонили из израильского Минздрава. Я думала, всё, с претензиями… А они с беспокойством! «У вас все хорошо? А лекарства есть? Мы просто вас потеряли, вы не приходите». Позвонили с желанием помочь! Леша начал получать лечение от ВИЧ, и потом мы пошли в программу ЗТ. Мы и раньше были знакомы с людьми на ЗТ, много знали про нее. Но эталонное отношение увидели только здесь. Даже на Украине слышно советское прошлое: «Если клиент, находясь на программе, еще что-то принимает, то с программы надо его снять и наказать, чтобы другим неповадно было!» Здесь нет такого. Здесь нет наказаний! Здесь, когда мы пришли первый раз на прием и Леше дали минимальную дозировку, доктор Виктория говорила: «Ну Алексей, ну давайте чуть побольше сделаем. Ну вы спать лучше будете…»

Алексей:

– Здесь нет системы наказания, здесь есть система поощрений. Программа платная – препарат оплачивается государством, а я плачу за работу врачей. И есть режим, тебя тестируют, к примеру, раз в два месяца. И если у человека еще какие-то наркотики в крови обнаруживаются – это сразу беседа с врачом: что произошло? С тобой сразу начинает работать соцработник, но ты так же будешь получать препарат. А если ты не нарушаешь правила, тебе начинают приходить некие бонусы. Мне, например, снизили в два раза стоимость наблюдения. Потому что врач меньше на меня тратит времени. Меньше тестов тратится. Я прихожу два раза в месяц получить таблетки и пообщаться о жизни. Второй момент, раз я реже прихожу, значит, я и реже получаю препарат. Кому-то дают на три дня, я получаю на две недели. Если я не могу сам приехать – без проблем. Звоню врачу и говорю, что приедет моя жена. Тут это просто таблетки. Нет понимания, что тут нужен особый контроль.

Мария:

– Тут ко всем особый подход. Есть те, кто нестабилен, и им на самом деле надо почаще наблюдаться. Есть девочка, которая года два-три на программе, но она каждую неделю ездит, потому что нестабильна. А с Лешей: доктор посмотрел, что он сохранен, отдает отчет в своих действиях, что у него жена-работа-дети. Нет этого идиотского совкового формализма – врач говорит тебе отмечаться, и ты пять лет отмечайся. И никого не волнует, что ты давно работаешь, у тебя своя фирма и троих детей родили за это время.

– Как ты себя чувствуешь?

Алексей:

– Нормальные врачи, профессиональные, всегда говорили, что наркозависимость – это психиатрия, и первая задача терапии – это стабилизация твоего эмоционального уровня. Но я сам всегда думал, что основная задача заместительной терапии – это контроль над ситуацией: чтобы люди были стабильны с точки зрения поведения. Я никогда не думал, что эмоции – это настолько важный момент. И вот я это прочувствовал на себе. Через пару недель на программе я понял, что за последние 15 лет, или сколько я там пытался лечиться, у меня не было настолько ровного эмоционального состояния: у меня нет перепадов настроения, я не срываюсь, всегда ровная мотивация ко всем делам, мне не составляет труда следовать своему графику, потому что я не завишу от собственного состояния. Находясь даже в трехлетней ремиссии, все равно ежедневно вот эти вот качели настроения присутствовали, когда сегодня все хорошо, а завтра ты психуешь и увольняешься. Сейчас это сведено к минимуму.

– А отношение со стороны врачей – есть разница с Россией?

– Я устроился работать в хорошую компанию. Работа хорошо оплачивается, но она, мягко говоря, не высоко профессиональная. И врач мог бы сказать: «Классно, веди себя хорошо, чтобы тебя не уволили». А наш главврач сказал: «Здорово, но ты не думал, что с твоими возможностями надо идти дальше? У нас в центре есть курсы, с нами сотрудничают разные организации, образовательные и по трудоустройству, и вообще, можем в институт отправить тебя учиться». Я говорю: «У меня иврита нет». – «Так давай с ивритом решать!» И с осени я пойду на бесплатные вечерние полугодичные курсы. И он мне потом час рассказывал про свой опыт, как он здесь устраивался работать. Главврач! На равных. Я не чувствую себя здесь «пациентом».

– Маша, а ты когда смогла расслабиться? В тот момент, когда перестала бояться, что Леша или умрет, или его посадят?

– Когда я увидела, как именно все происходит на программе. Когда я увидела, что Леша не овощ, нет никакой невменяемости, что он нормальный адекватный человек, как все. Меньше нервов, раздражения, эмоциональных перепадов. Первое время была настороженность, но сейчас я вижу, что никто не делает здесь из этого ажиотажа. Есть заболевание – есть лечение. Есть таблетки в тумбочке, и Леша их принимает. Благодаря этому наша семья живет спокойно. Нет переживаний, что «завтра он может слететь, и что мы будем делать?». Мы 10 лет в России не могли родить общего ребенка. Потому что бессмысленно было даже планировать. А вот сейчас решили, что можно. Проконсультировались со всеми врачами, начиная с семейного и заканчивая инфекционистом. Нам все сказали: «В добрый путь. Нет никаких противопоказаний». Одно только то, что только здесь, на ЗТ у меня появилась готовность рожать, уже о многом говорит. Я больше не боюсь ни за него, ни за всех нас. С того момента, как Алексей встал на программу, ему закрыт путь в Россию. Один препарат ЗТ в РФ запрещен как наркотик. Второй применять можно, но в качестве обезболивающего и в таких дозировках, что, как Леша говорит, «хватит на транзитную поездку». А если ехать без препарата – ломка. Именно по этой причине он не поехал на проходившую недавно в Москве международную конференцию по ВИЧ. Впрочем, не он один: побоялись ехать все потенциальные делегаты, состоящие на программе ЗТ.

– А как ты вообще въезжаешь?

Алексей:

– Никак. Никто на ЗТ в Россию никогда не въезжал. По бумагам он может пересечь границу без проблем, есть правила ввоза лекарств. А что с ним будет дальше – никто не знает. Потому что после того, как он пересечет таможню и задекларирует таблетки, таможенное законодательство перестает работать и начинает работать УК РФ и внутренний закон о наркотиках. Нет исключений в кодексе, где бы говорилось, что «в случае если препарат назначен врачом, то хранение наркотиков в особо крупном размере разрешено». Пусть даже это и будет по-идиотски выглядеть, потому что с точки зрения международного права туристам предусмотрен провоз лекарств, если вы их задекларируете. То есть с декларацией на руках вы уже узаконили свое пребывание в стране с препаратом. Но зная российскую действительность, я бы никому не рекомендовал. А у меня в России друзья, родственники. Мама. Я не смогу к ней поехать, случись что, не дай бог. Ну то есть если к ней ехать – то ехать без ничего и покупать на черном рынке. Других выходов для меня нет.

Мария:

– Чем больше я смотрю на это со стороны, тем более жутко мне становится. Когда находишься в этом безумии российском, оно не так страшно. Ты к нему привыкаешь, ты живешь в этом как в некоей норме. А потом ты начинаешь жить в иной норме, где не надо бояться и прятаться. Где все решается просто, быстро, цивилизованным путем и не наносит травму никому – ни обществу, ни человеку. И когда параллельно смотришь на Россию, у которой опять, блин, свой путь, становится дико страшно за тех, кто продолжает в этом находиться. И дико страшно, что в какой-то момент может возникнуть необходимость туда въехать. Это единственный страх, который у меня остался.

Выбор Алексея прокомментировал Владимир Менделевич, российский психиатр, нарколог, заведующий кафедрой медицинской психологии Казанского государственного медицинского университета и эксперт ВОЗ. Он – один из немногих российских врачей, кто поддерживает идею заместительной терапии.

– Как так получается, что человек лечится 15 лет от наркомании и все равно употребляет? Существует идеальный метод лечения?

– Если бы существовал идеальный метод лечения наркомании, то в мире к настоящему времени было бы множество излеченных. И Леша бы давно перестал мучиться. Но, к сожалению, наркомания – хроническое заболевание мозга, от которого выздоравливают единицы (как и от любого иного хронического заболевания). В таких условиях главной целью лечения становится достижение ремиссии, снижение интенсивности и риска от продолжающегося употребления ПАВ (психоактивных вещество. – РС). ЗТ признана в научном мире доказанным методом. Считается, что этот вид лечения, применяемый в большинстве стран мира и законодательно запрещенный в России, как и иные методы терапии, не приведет к излечению, но способен существенно помочь каждому зависимому от опиатов.

– Насколько в России наркозависимые охвачены наркологической помощью? Есть ли сдвиги за последние лет пять?

– У нас наркологическая помощь добровольна. Но ее выбирает минимальное число нуждающихся. Причина – система, построенная на наказании и ограничении в правах. В реальности именно она отталкивает больных. К примеру, формально для постановки на диспансерный учет (наблюдение) требуется согласие пациента. В реальности – все не так. На учет могут поставить, не спрашивая, и даже за одноразовое употребление. То есть получается, что наказать могут даже не больного. И в отечественной системе наркологической помощи мало что изменилось даже не за пять лет, а за последние десятилетия. По-прежнему действует учет, продолжают лечить антипсихотиками, как будто наркомания – это шизофрения. Несколько лет назад была предпринята попытка гуманизировать помощь наркозависимым и было введено альтернативное лечение. Это когда за нетяжкое правонарушение в сфере оборота наркотиков зависимому предлагалось на выбор: тюрьма или лечение. Так вот, оказалось, что подавляющее большинство выбрало и продолжает выбирать тюрьму.

– Алексей говорит, что в Израиле побывало множество наркологов из России, и все всё знают про ЗТ. Но они возвращаются и – снова говорят о деградации. Почему?

– Сложный вопрос, почему наши наркологи настроены против пациентов. Возможно, это связано с тем, что многие из них не убеждены, что наркомания – это заболевание. Врачи считают, что для избавления от «вредной привычки и аморального поведения» надо либо запугивать больного, либо поучать. Честно говоря, в мире, включая Израиль, такие врачи тоже есть. Они составляют там меньшинство. Но в мировом профессиональном сообществе неприлично говорить от имени общества или родственников. Европейский врач обязан, во-первых, быть адвокатом своего пациента, а во-вторых, лечить в соответствии с принципами доказательной медицины. Удивительно, что наши врачи продолжают игнорировать доказательный подход, при котором лечить разрешается только проверенными на эффективность и безопасность методами.

– Вы рады за Алексея?

– Я не только рад за Лешу, но и горжусь его стойкостью и целеустремленностью. Ради собственного здоровья и благополучия своей семьи он прошел тяжелый путь борьбы за то, чтобы получить-таки доступ к нормальному лечению. И одновременно мне очень жаль остальных. Тех, кто вынужден «лечиться» тем, что дадут.

Согласно документу «Совместная позиция ВОЗ\Управление ООН по наркотикам и преступности\Объединенная программа ООН по ВИЧ (ЮНЭЙДС)»:

«Потребители инъекционных наркотиков, не включенные в лечебную программу, инфицируются ВИЧ почти в шесть раз чаще, чем те, кто приступил к участию в программе ЗТ и продолжает лечение. Смертность среди лиц с опиоидной зависимостью, получающих заместительную терапию, составляет 25–33% аналогичного показателя среди не охваченных подобной программой. Среди потребителей наркотиков перед включением их в лечебную программу зарегистрированы очень высокие показатели вовлеченности в преступную деятельность, которые, однако, после года заместительной терапии снизились примерно вдвое».

В России ежегодно умирает от передозировки около 8 тысяч человек. За последние 10 лет количество людей, которые осуждены за преступления, связанные с наркотиками, увеличилось более чем в два раза. Сейчас за решеткой находится 138 тысяч таких осужденных – треть от общего числа.

Источник: www.svoboda.org




Category Categories: В России | Tag Tags: , , , , | Comments

Правила общения на сайте


Пожертвовать на деятельность Фонда:

офертой
Сумма (руб.):
Ф.И.О.:
E-mail:
Тип платежа:
Назначение:
Правила, которыми руководствуется ФАР при обработке персональных данных («Политика конфиденциальности»).



Открытое письмо Президенту РФ Д.А. Медведеву от Польской Сети Наркополитики
Декабрь 10th, 2010

Вашему вниманию предлагается открытое письмо Президенту РФ Д.А. Медведеву, которое было ему направлено 6 декабря этого года в связи с его официальным визитом в Польшу. Письмо написано Польской Сетью Наркополитики, организацией, занимающейся проблемами законодательства в отношении наркомании и лечения наркозависимых.

Обращение представителей пострадавших сообществ, активистов и НКО, работающих в области ВИЧ/СПИДа, к Верховному Комиссару ООН по правам человека
Февраль 13th, 2011

Мы, нижеподписавшиеся, представляем пострадавшие сообщества, активистов, сотрудников и неправительственные организации, работающие в области ВИЧ/СПИДа. Ваш предстоящий визит в Россию представляет важную возможность привлечь внимание к одной из наиболее быстро распространяющихся эпидемий ВИЧ-инфекции в мире; к некоторым из наиболее репрессивных мер, принятых в отношении людей, наиболее подверженных риску ВИЧ-инфекции и живущих с ВИЧ; и к непримиримости российской власти в условиях концентрированной эпидемии ВИЧ-инфекции среди потребителей инъекционных наркотиков.

ФАР Best practice: Адвокация доступа к заместительной терапии для лечения наркозависимости в России
Январь 24th, 2012

В этой публикации вы сможете найти описание всей последовательности действий по адвокации доступа к заместительной терапии в России на примере дела Ирины Теплинской. Также вы сможете ознакомиться со всеми документами, сопровождающими процесс на всех его стадиях.







Материалы изданы и (или) распространены некоммерческой организацией, выполняющей функции иностранного агента.